Но, как и любая сила, видящие рано или поздно должны были столкнуться с противодействием. Сначала закрытых было немного, единицы. Никто из видящих не знал откуда появляются такие люди. Да и люди ли они вообще.
— Могу сказать одно, — Джена откинулась на подушки и теперь говорила, глядя в потолок, — чем дальше, тем больше. Учитель говорил мне только о
— Слушай, а может, это не совсем то? — образ Людмилы, такой правильной и аккуратной, и тайного общества не вязались между собой.
— Дорогой мой, если ей нечего скрывать, то чего же она закрылась? Она видела вас последней. Если кто и знает о твоей дочери, так это она.
Джена, кряхтя, спустила толстые ляжки на пол. Посмотрела на Вику:
— Я должна сама увидеть и ощутить. Откуда она и почему вдруг оказалась рядом с видящим. Позвони в такси, пусть пришлют машину. И побольше, чтобы у меня жопа из окон не вываливалась!
В такси Джена, казалось, забыла о поездке. Она путано рассказывала о своих детях (сын — шалопай, но соображает, дар видения передался только дочери), о том, как впервые приехала в Казань из маленькой деревни, как встретила учителя.
У дверей подъезда Джена внимательно окинула нас взглядом, а потом сдержанно промолвила:
— Детки, не знаю, что там будет. Я не вижу ее, хотя ощущаю всех в этом подъезде — включая твою сумасшедшую соседку. Но вместо той — пустота. Тьма. Поэтому будьте готовы. Кирилл, прими ее на себя, Вика — создавай вокруг стену. А я буду влезать в это непонятное существо.
Джена вздохнула и кивнула в сторону двери. Я вложил пипку домофона в углубление и мы вошли.
На лестнице меня начала бить дрожь. Тело содрогалось — чем выше мы поднимались, тем сильнее становились судороги. Каждый шаг на новую ступеньку отзывался внутри содроганием.
Плечо потяжелело под рукой Джены.
— Ты уже ощущаешь.
— Нет, я… Знобит…
— Это не озноб. Ты уже знаешь ее и потому — чувствуешь. Это нормально. Дыши шире.
Я попробовал. Получилось. Порой Джена давала советы, глупые на первый взгляд, но результативные. Грудь раздвигалась и опадала. Дрожь постепенно ушла. Где-то внизу, в районе копчика порой отдавало резким уколом, но терпимо. Я вздохнул еще раз («шире!») и шагнул вверх.
Фигура Людмилы виднелась в проеме двери. Она ждала нас.
— Привет, уходишь? — спросил я первое, что пришло в голову.
— Не собиралась, — Людмила обвела взглядом нашу троицу. Презрение? Сочувствие? То еще зрелище — потенциальный сумасшедший, толстуха и девушка-почти бомж. — Гостей привел?
Людмила улыбалась просто и буднично. Все-таки, я съехал, если поверил, что моя соседка — какая-то там «закрытая», а мы все тут — из особой породы «видящих». Чушь, полная чушь!
— Почему ты ему не сказала? — раздался за спиной сиплый голос Джены.
Лицо Людмилы, правильное и доброе, с улыбкой сочувствия, скривилось. Она прищурила правый глаз, щека задрожала от напряжения.
— Что именно?
— То, что видела.
— Я много чего видела, — голос Людмилы стал развязным и насмешливым. — Ты о чем вообще?
Ответа Джены я не расслышал (да и был ли он?). Сначала возникли звуки — листья! листья! — потом были образы. Спиной ко мне, посреди парковой полянки, стояла Маришка. Светло-розовая курточка, курчавые завитки вылезли из-под легкой вязаной шапочки.
— Раз-два-три, папа, замри! — дочь прыгнула вокруг себя полным оборотом, и я, впервые за долгое, очень долгое время, увидел ее лицо. Вот же оно — глаза смотрят с обожанием, и с гордостью за себя, за свой прыжок, за придуманную игру, за папу, за весь этот мир; веснушки рассыпались по щекам; улыбка без одного зуба — молочный выпал, а коренной еще лезет.
— Подожди, малыш, мне тут по делу надо, — я наклонился к ней и прошептал, — Сикать хочу — умираю!
Она захихикала и с гордостью прокомментировала:
— Такой ты смешной — я вот дома в туалет сходила!
— Ничего, я быстро! Не уходи никуда, ладно? Я быстро, — развернулся и пошел к ближайшим зарослям молодых елочек.
Краем глаза зацепил яркое пятно в кустах неподалеку. Немного бордового. Какая-то женщина, видел ее где-то, ну да ладно, сейчас, надо быстренько. Быстрым шагом я двинулся в сторону ельника и…
…оказался на той же ступени, где стоял минутой (минутой ли?) раньше. Рядом никого. Пустой подъезд, шорох машин, шаги прохожих на улице.
Я глянул на дверь Людмилы. Закрыто. Никого. Никаких следов. Никакого парка. Все ясно.
Я. Сошел. С. Ума. Бесповоротно. Это безумие. Ничего личного, только шизофрения. Они там, в больнице, они были правы. Обессиленный, опустошенный, я шаркнул о ступеньку. Хотелось забиться в утробу квартиры и, подобно сумасшедшей из-за стены, сидеть в кресле, ожидая конца.
