«Ну вот, — подумала Катя горько, — досиделась, дождалась. Он уехал». И тут она увидела мерцающий свет. На пустыре за конюшней, у тех самых ворот, где она познакомилась с Петровой, горел костерок. И возле него сидели двое. Это были Кох и Гошка Дыховичный.
Катя хотела было подойти, поговорить с мальчишками, спросить их про Разгуляева, но… Тот кусочек чужой жизни, куда не пускают чужих… Нет, лучше немного подождать. Она притаилась за вагончиком. Подглядывание в цирке превращалось в некую интригующую игру. А уж подслушивание… Мамочка моя!
Кох неестественно прямо и чинно сидел на пустом перевернутом ящике. В руке его была початая бутылка водки. Он щедро налил Гошке в подставленный тем стакашек из-под кока-колы. Мальчишка был совершенно пьян. Лицо его даже при свете пламени выглядело неестественно бледным, мокрая от пота челка сосульками свешивалась на глаза.
— Ну? — спросил он жадно. — А дальше?
— Они называли это «сладчайший путь в Дамаск».
Представь — пустыня Сахара, песок раскаленный.
Горы песка, жгучие барханы. — Кох смотрел в огонь. — А на тебе — латы, шлем, щит с гербом, меч. И нечем дышать в этом шлеме, и нельзя поднять забрало — песок летит в глаза, ничего не видно… Сердце стучит как бешеное, словно вот-вот разорвется. И конь под тобой пал. Издох! Твой самый любимый, вороной…
И нет сил идти пешком по песку… Будь проклят этот крестовый поход, эта обетованная земля! — Кох глотнул прямо из бутылки. — И ты уже наполовину труп, потому что в этом аду невозможно дышать… Ты на грани… А потом вдруг… Словно небо после бури — свет. Ты его видишь — радуга, минареты и башни, пальмы и фонтаны, алмазы… Город в сиянии радуги… И боль сладкая вот здесь, потому что все, о чем мечтал, — сбылось. И больше уже не нужно мечтать.
В Иерусалим они шли освобождать Гроб Господень.
В этот Дамаск сладчайший они шли совсем, совсем за другим…
«Doch mrnmer vergeht die Liebe…» [4].
— Гена… Генка, знаешь, ты только не ори и не ругайся, ладно? Я давно хотел тебя спросить. Мужики тут наши трепались, я слыхал… А правда, что ты до сих пор… Ну, с бабами до сих пор еще не… В общем, говорили про тебя, что ты вроде девственник до сих пор, правда это?
Катя в своем укрытии насторожилась. Ах ты, пьяный щенок, Гошка! Такие вопросы, да с такой икотой, с такой детской смачной бранью… Да если Кох сейчас тебе врежет, от тебя же, дурака бесхвостого, мокрого места не останется! И что это, радость моя, ты стоишь и слушаешь эти пошлости? Это же неприлично. Но Катя не сдвинулась с места. Этот парень, этот странный погонщик слона, помощник дрессировщика, с его веснушками, немецкой фамилией, с этой его тяжеловесно-медлительной уверенной грацией движений, с этим его диковатым вдохновением, с которым он только что нес какую-то околесицу о крестоносцах, что он ответит на оскорбление? Или он поймет, что в возрасте Гошки такие вопросы традиционны и задаются из чисто детского простодушного любопытства.
— Кто это говорил? — спросил Кох.
— Ну, братан мой, потом фельдшер, еще кто-то — Багратик, кажется, не помню.
— А если и так — кому какое дело?
— Ну, ты даешь. — Гошка совершенно по-взрослому хмыкнул. — Валька вон говорит, если мужику этим регулярно не заниматься, с катушек можно долой слететь.
— Блока читал? Поэта?
— Проходили в школе. Так, лирика, ничего, душевно. — Мальчишка икнул. — А что?
— У него была любимая девушка, Гоша. Потом стала его женой. Он ее боготворил — Кох нагнулся и поставил бутылку чуть ли не на угол. — Прекрасная Дама. Стихи ей посвящал. И с ней, с женой, он не жил.
Принципиально.
— Все равно я, Генка, не пойму, что он значит, этот твой «сладчайший путь в Дамаск». А как ты рассказываешь про рыцарей, мне нравится.
— Ничего, поймешь. — Кох уперся локтями в колени. Был он в своих тесных джинсах и камуфляжной майке. — Ты юный еще парень, Гоша. Но у тебя все впереди.
Гошка сам потянулся к бутылке.
— Хватит тебе, — сказал Кох. — Достаточно.
— Ничего не хватит, дядя Гена.
Из темноты выплыла фигура — высокая, голенастая. Человек в спортивных штанах и, несмотря на теплый вечер, в болоньевой куртке.
— Пируете?
Катя узнала коверного Рому — Дыховичного-старшего.
— Все бродишь? — ответил Кох. — Давно спросить тебя, Рома, хочу, и где ты у нас шляешься все по ночам? Вон куртку всю в глине измазал…
— Отстань. Лучше налей, будь человеком. — Роман выдрал из цепких Гошкиных рук пластмассовый стаканчик. — Ну?
— На, не лопни только. — Кох с усмешкой наблюдал, как жадно и вместе с тем медленно сосет водку коверный. — Ну, и куда же это мы путешествуем?
— На рыбалку, — нехотя ответил Дыховичный-старший. — Будешь паинькой, Генрих, угощу и тебя таранькой. О чем толкуете?
— О девственности. — Кох смотрел в костер. — О бабах, пардон, о женщинах. О ней тоже, кстати, говорили.
— Ты только ее не трогай, понял? Я тебя предупредил, — голос коверного неожиданно зазвенел.
— Отчего же? Надо, Рома, поговорить вроде. Прояснить ситуацию, не находишь?
— Пошел ты! — Роман закашлялся. — Пошел ты к чертовой матери.
Гошка встал и, пошатываясь, направился к брату, присел рядом с ним.
— Ладно, Роман, чего ты…
— Ты еще сопляк!
