Катя осталась одна в темном амфитеатре. Служители на манеже проверяли клетку, реквизит. Под куполом вспыхнули юпитеры. Катя смотрела, как готовят этот ночной аттракцион для нее одной, единственного зрителя. И именно в этот момент, когда она так напряженно ждала дальнейшего развития событий, она подумала: «Здесь что-то происходит. В этом цирке творится что-то неладное. Я это чувствую, и они… Они давно уже почувствовали. Их это сильно тревожит».
У клетки появился Кох, чем-то крайне недовольный. Катя обратила внимание на увесистый арапник в его руке. После подслушанной беседы у костра она наблюдала за этим парнем с великим любопытством.
Его сумбурный, вдохновенный бред о каком-то «пути в Дамаск», Шиллер… Весь облик этого типа — эта его майка дурацкая, словно специально надетая, чтобы демонстрировать накачанные мышцы, его тяжелые кулаки, мощный торс, упрямый подбородок — все дышало грубой силой и чувственностью. Катя сравнила Коха с Кравченко. Затем сравнила с Кравченко и Разгуляева. Да, в игре мускулов драгоценный В. А. этой колоритной парочке не уступал, но в остальном… Катя уже не могла усидеть на месте, встала, подошла к Коху. Он сначала сделал вид, что в упор не видит ее, потом круто обернулся:
— Что еще случилось?
— Хочу узнать, часто ли у вас бывают ночные репетиции? — елейно осведомилась Катя.
— Как что-нибудь у шефа моего в башке заклинит, так сразу. — От Коха пахло спиртным. — Где он?
Мне Саныч передал, я уж бай-бай после наших приключений ложился. Так подняли: иди, подежурь, Разгуляй прогон будет делать.
— Он сказал, что пошел переодеваться. А разве обязательно надо в сценическом костюме?
— Если неприятностей себе не хочешь… — Кох сплюнул. — Одна из святых заповедей: входи в клетку только в том костюме, к которому коты привыкли.
— Коты? Они такие смирные у него на представлении. Ну, леопарды-то. Такие послушные, словно и не было той репетиции.
— Смирные. — Кох снова сплюнул. — Эх ты, корреспондентка… Они ж мясо жрут по восемь кило в день, за каждую кость друг друга полосуют. А ты — смирные… «Полосатый рейс» видела? — спросил он вдруг. Катя кивнула, а кто же не видел-то? — Дрессировщица там Назарова, давно это, правда, было… Уж там ее тигры смирней некуда. И гладит она их, и плавает с ними. Ручные, скажешь, совсем, да? А незадолго до съемок, мне наш Липский рассказывал, он у нас ходячий справочник, — во время гастролей где-то на юге этих самых тигров разместили в помещении, смежном с конюшней. Там восемь верблюдов находилось, лошади. Помещение — каменный барак.
Так вот, ночью эти смирные стену проломили в конюшню. А когда Назарова прибежала, там уже ни одного целого верблюда не осталось. Кто с башкой отгрызанной, кто из распоротого брюха кишки по опилкам волочит.
Катя почувствовала холод в груди.
— И вам не страшно с такими непредсказуемыми работать? — спросила она.
— Мне? — Кох снова хмыкнул. — У меня номера нет, я; как видишь, на подхвате тут. Злой гений, лютая тварь. — Он взвесил в руке арапник. — Вмешиваюсь только в самом крайнем случае, когда Разгуляй сам с ними сладить не может. Вот он в клетку сейчас полезет. Смириться ему, видишь ли, тяжело, что львов он — великий Валентин Разгуляев — потерял. По новой с ними хочет попробовать. А знаешь, почему все? Напиши, напиши об этом, корреспондентка. Потому что публика наша — сволочь последняя.
Катя смотрела на Коха: он пьян так же, как Гошка, что он несет? Как может Разгуляев доверять пьяному помощнику?
— Гладко проходит номер, людоеды наши не бросаются, ваш брат публика не довольна: сколько раз слышал. — Кох скривил презрительную гримасу:
— «Ах, как жаль, что сегодня звери на укротителя не кидались!» Когда сладу с ними нет, когда бес в них — рекордный сбор, аншлаг в зале! А многие сюда приходят каждый вечер просто в надежде: авось повезет, увидят, как сегодня они наконец-то горло дрессировщику перервут!
— Зачем ты так? — не выдержала Катя. — В цирк идут потому, что тут красиво, потому что это цирк, это детство наше!
— Большинство все равно приходит только потому, что хотят полюбоваться, как тут перед ними на манеже кто-нибудь сдохнет!
— У вас в вашем цирке и так умирают люди. И публика при этом не присутствует, — отрезала Катя. — И вообще, никогда не думала, что артист идет на манеж, движимый ненавистью к тем, кто пришел ему аплодировать.
При упоминании убийства Кох изменился: из гневно-презрительного стал настороженным, тихим каким-то.
— Ну, баста, хватит нам с тобой болтать. — Он демонстративно глянул на часы.
— Я вообще-то подошла спросить тебя кое о чем, а не спорить с тобой, — сказала Катя кротко.
— Ну? — он смотрел на нее с высоты своего роста.
— Я случайно слышала, о чем вы с Гошей говорили… Ты ему внушал что-то и спаивал мальчишку. Так вот, я спросить хотела… А что такое этот «сладчайший путь в Дамаск»?
Кох впился в нее взглядом, и в глазах его появилось что-то такое, что Катя вдруг испугалась: зря она призналась, что подслушивала! Там ведь шел разговор не для женских ушей. Но он не успел ей ответить.
