Я переоделась в сапоги от Глаши, так удачно пришедшие мне по ноге вместе с теплыми носками, а также в плащ палатку от Иваныча. Вначале было неудобно, но потом приспособилась и даже радовалась такому подарку судьбы. Многие девчонки мокли под мелким дождичком, что моросил с остановками. И когда сквозь тучи проглядывало солнышко, все кругом превращалось в веселое озорство природы, предупреждающее нас, что осень — это серьезно. Даже становилось жарко. Мы снимали свои плащи-куртки и оставались в одних майках, а ребята даже загорали, раздевшись до пояса. Все работали дружно и четко. Уже установился режим и структура рабочего дня за ту неделю, и мы втянулись в ритм и даже ускорились. Теперь собирали не как ранее до половины кузова машины, а почти полную. Мешки, которыми наполнялись нашими ребятами, оставались тут же, а вот в кузов забрасывали морковь без упаковки, то есть навалом. Потом, где-то на базах, их сгружали и сортировали. Морковь теперь была грязной, с землей, и такую потом продавали в магазинах. Не то, что мы брали в своем времени чистенькую, запакованную, да еще и хмурились и возмущались, если видели неряшливо оформленный пакет. Да-а-а! Всё познается в сравнении.
Вечерами ребята еле успевали умыться и поесть, сразу же валились спать. В эти дни в наших вагончиках было холодно и влажно. Правда за день всё же выветривалось и подсыхало, но уже по утрам мы поеживались от осенней прохлады, когда бежали по мокрым делам и в туалет. Вода за ночь остывала и была ужасно холодной. Стол под навесом немного разбух от мороси и стал влажным и темным. Сидеть на лавках было некомфортно, и мы уже не засиживались надолго. Если только не вопросы необходимые для решения на следующий день. А это были либо про планы работ, либо по быту. Попросили у Серафимы Степановны привезти нам еще по одному одеялу и советовались, как быть, если похолодает еще больше, а главное сушить отсыревшие постели.
— Так недолго и простуду подхватить. — жаловалась я Маше, после очередного мокрого дня. — Нужно подумать на счет буржуек, что ли.
Бригадирша обещала подумать и привезти еще одеял. Но до конца этой недели стояла солнечная и тихая погода. Мы вновь повеселели и опять собирались у навеса с патефоном и танцами. Одни играли в игры, другие слушали музыку. Иногда даже танцевали, если не очень уставали. Хотя молодые тела быстро адаптировались к трудностям сельской работы и находили силы на отдых и веселье.
Виктор не отставал от меня и уже все это заметили, а он и не скрывал, что ухаживает за мной. Только мне-то было не нужно такое его внимание. Оно несколько тяготило, а уйти от этого не могла, просто некуда. Кругом поля! Пару раз он ловил меня за кустами и пытался поцеловать. Я один раз не смогла увернуться, почувствовав сильный обхват сзади и неожиданность, позволив ему сделать ненужный поцелуй, и не вопила от страха, чтобы только никто не видел и не понял, а во второй, просто сильно оттолкнула и пригрозила, что получит по роже! Так и сказала! Пусть это было грубо, но зато действенно, как оказалось. Больше ко мне он не приставал, только смотрел тоскливо и курил. Маша была в курсе этих похождений и советовала мне держаться от него подальше.
— Мало ли что он задумает, — шептала она, гладя меня по плечу, когда я сидела, скукожившись после первого поцелуя, — а то еще и изнасилует. Кто их знает, этих деревенских ухажеров. Тем более здесь, вдали от поселка. Ты смотри, будь осторожна.
И я пошла ва-банк — сказала то, что должна была сказать не кисейная барышня, столичная студентка, а вполне самостоятельная девка, которой не нравится такое обращение. Да и он сам не нравился. Но сказала это не при всех, а ему одному. Он оценил и принял, но иногда я ловила на себе его внимательный взгляд и даже вздохи, особенно, когда просил с ним потанцевать. Я не отказывала, но делала это только один тур. Чтобы не так заметно было.
Следующий выходной ждала с нетерпением. Я была уверена, что письмо от генерала меня дожидается на почте. Так и случилось. Я пулей выскочила из помещения, сжимая долгожданный конверт в руке. Села на лавочку под кустом, чтобы никто не мешал, так как тут же толпились и гомонили другие студенты, и принялась читать.
Сейчас впервые увидела его почерк, и это было первое его послание ко мне. Уже много позже я сразу же узнавала его руку уже на конверте и даже предполагала, о чем он пишет. Теперь читала первые строки о его чувстве ко мне. Я полагала и знала, что бумага всё стерпит, но как могла она сдержать такие слова, которые мне не говорил еще пока никто, да и вряд ли скажет! Какие это были строки невозможно пересказать кратко, да и незачем, просто мне стало понятно, что он любит меня и я для него последняя «лебединая песня». А может и единственная! По крайней мере, я чувствовала себя именно такой.
