Мы с Кранмером считали, что победили его, – одна зимняя ночь убеждений и молитв развеяли Артура в воздухе. Кажется, Генрих что-то от нас утаил. Мы сочли его беспомощной жертвой внезапного явления призрака, не подозревая, что мертвеца из могилы поднял стыд.
– Если король спросит, я скажу ему, что это детская фантазия и ему не стоит забивать этим голову.
– Спасибо. Я рассказала об этом моему брату, лорду Хертфорду, но он сказал, фу, сестрица, что за суеверия.
– Так и сказал? – смеется он.
– Вы можете идти, – говорит королева. – Если вас спросят, о чем мы беседовали, скажите, что я показывала вам флакон и спрашивала про древних римлян. Я не верю всему, что говорит король.
Рейф и Зовите-меня выходят вслед за ним, дрожа от любопытства.
Зовите-меня спрашивает:
– Думаете, она наберется смелости и попросит за Марию?
Рейф говорит:
– Надеюсь. Если Мария будет под присмотром, никто не станет спрашивать, с кем она встречается и кому пишет.
– Вот видите? – Леди Рочфорд тут как тут. – Даже ваши люди не доверяют Марии. Ничего, скоро она себя покажет. Лорд Кромвель, говорят, она по вам сохнет.
Он берет ее за руку, заставляя посторониться. Нравится ему или нет, она его союзница.
– Вам следовало бы обращаться со мной повежливее, – резко бросает леди Рочфорд. – Впрочем, и королеве не помешало об этом бы помнить.
Он уходит. Джейн Рочфорд потирает руку, словно ее ударили. Он думает, если бы желания вызывали смерть, мои услуги не понадобились бы. В разное время Генрих ненавидел обеих своих жен, что не мешало им жить ему назло, пока Господь не прибрал одну, а французский палач не позаботился о другой. Несмотря на все свое могущество, Генрих был не в силах от них избавиться. Только мне это удалось. Мне, который диктует ему, на ком жениться и с кем разводиться, кого взять в жены потом, а кого лишить жизни.
Впрочем, какая разница? Скоро придут йоркширцы и поубивают нас всех.
Королева решает обратиться к Генриху перед всем двором. На ее лице тревога, головка скромно опущена.
– Сэр, – начинает она, – пусть я и недостойна, а вы славитесь – чем? – щедростью. Я нахожусь в высях. Пожалуйста, призовите леди Марию ко двору. Я обрету в ее обществе утешение.
Генрих взирает на нее с нежностью и изумлением:
– Ты одинока, милая? Разумеется, я ее призову, если это тебя обрадует.
– Да, обрадует, забыла слово, – говорит Джейн без улыбки и оседает на пол, сгибаясь внутри жесткой парчи и атласа. – Выслушайте меня.
Что еще она задумала? Он пытается поймать взгляд Рочфорд, но двор не сводит глаз с королевы.
– Мое сердце, сэр, огорчено тем разладом между вашими подданными и вашей священной особой.
Ропот ужаса среди придворных. И это Джейн? Ее ли это речи?
Генрих пристально смотрит на жену:
– Я воспринимаю ваши слова в их прямом значении. На королеву возложено двойное бремя. Как жена она должна быть чуткой к душевным заботам мужа. Как королева обязана хранить верность своему государю.
– Я только женщина, – говорит Джейн, – и не смею притязать на мудрость, которой обладает ваша милость. Но мое сердце уязвлено тем, что почтенные и благочестивые обычаи, что соблюдались испокон веков, ныне забыты. Нам следует беречь их, как сын или дочь заботятся о престарелом отце.
Генрих хмурится:
– Какие обычаи?
– Нэн! – обращается он к жене Эдварда. – Нэн, скорее!
Леди Сеймур выступает вперед:
– Мадам…
Джейн продолжает:
– Ваши подданные хотят римского папу. Хотят статуи, которые помнят всю свою жизнь, и освященные свечки, и праздники.
Нэн Сеймур:
– Мадам…
– Пусть говорит, – произносит Генрих. – Ей следует преподать урок, и кому надлежит это сделать, если не мне? Как такое возможно, что среди всех священников, призванных разъяснять смысл королевской супрематии, после всего, что было сказано и написано, кто-то по-прежнему не понимает, что епископ Римский всего лишь чужеземный правитель, стремящийся подчинить себе другие земли? Мадам, я не позволю никому вмешиваться в мои дела, и предателю не укрыться за Христовым крестом.
Джейн говорит:
– Они думают, вы заберете их серебряные кресты и превратите в монеты.
Генрих говорит:
– Простые люди могут так думать, но кто их направляет? Что это за пастыри, что за священники и аббаты, которые нарушают присягу, данную своему королю, и с мечом в руках бросаются в гущу сражения?
– Они молились бы за короля, – похоже, Джейн торгуется, – если бы могли молиться за папу.
Он думает, придется вмешаться, если король не в состоянии ей ответить.
– Мадам, не существуют двойной юрисдикции. Либо король, либо Рим.
– И это не обсуждается, – отзывается Ризли.
Генрих говорит:
– Ее высочеству следует удалиться.
Джейн начинает трясти:
– Они задавлены налогами.
Король подается вперед:
– Бремя налогов никогда не лежало на плечах работников и землепашцев. Богач знает и всегда знал, как выдать свои интересы за интересы нищего Лазаря.
Джейн пристально смотрит на короля:
– Наверное, вы правы. Я ничего не смыслю в государственных доходах. Но, милорд, будьте осмотрительнее в мыслях, а равно в деяниях. То, что вы скажете ночью, не оставит вас днем, а то, от чего откажетесь днем, вернется ночью.
