Что до Филлипса, то после смерти Томаса Мора он искал другого хозяина. Был в Риме и, как передает наш человек Грегори Казале, пытался добиться расположения папы, выдавая себя за родственника Мора. Говорят, сейчас он в Париже, ищет следующую жертву. У него благообразная внешность, остроумный, беспринципный молодой человек, легко сходится с людьми. За плечами мешок неудач и сокровищница имен со времен Оксфорда, которыми он любит козырнуть. Легко представить, как он умеет втереться в доверие, всегда готовый помочь, свободно владеющий несколькими языками.
Он говорит:
– Не уезжай, дочь. Нас ждут тяжелые времена. Антверпен утратит свои свободы. Магистраты думают, что власть принадлежит им, но это не так. Аресты еще будут. Печатники должны быть осторожны.
В Антверпене печатается больше книг на английском, чем в Лондоне, но тех, кто печатает незаконно, клеймят, им выкалывают глаза и отрубают руки. Шпионы везде. Даже среди наших торговцев.
Он говорит:
– Твоя мать…
– Царица Савская? – улыбается она.
– …она знает, что Остин-фрайарз ее дом. Я никуда ее не перевожу. А если закрываю дом на лето, скатываю шпалеру в рулон и убираю.
Шерстяная Ансельма никогда не постареет. Однако он боится, что, если часто перевозить шпалеру, черты ее лица затрутся и станут нечеткими. Она появилась в его доме после смерти жены. Он не из тех, кто живет с несколькими женщинами или, как Томас Мор, женится, не дожидаясь, пока после старой жены остынут простыни.
Камин догорает, он подбрасывает дрова.
– Мать моей жены, Мерси, состарилась. В доме нужна хозяйка. Обо мне вечно толкуют, что я собираюсь жениться, но это не так.
Он представляет, как Мег Дуглас стремительно перешагивает через порог его дома. Или Кейт Латимер, что больше похоже на правду, если старый Латимер умрет. Мария Тюдор спотыкается, взмахивает руками, как в Хансдоне, ее крошечные ножки крошат его венецианские кубки.
– Ты могла бы жить в доме Грегори, – говорит он.
– У Грегори есть дом?
– Будет. Я собираюсь женить его в этом году.
– Грегори знает?
– Нет, – отвечает он коротко. – Я скажу ему, когда найду невесту.
– А как быть со мной? Вы тоже найдете мне англичанина, за которого я должна буду выйти замуж?
Он поднимает глаза:
– Разумеется, ты выберешь сама. Грегори мой наследник, это другое. Я дам тебе приличное содержание.
Она говорит:
– Я как бедняжка Анна Кальва, жена Пойнца. Она не согласилась жить среди чужестранцев.
– Вспомни библейскую Руфь. Она приспособилась.
Его дочь смеется:
– Вы путаете давние времена с нашими. Мы живем в последние дни, они жили на заре мира.
Значит, она из тех, кто считает, нет смысла жениться и выходить замуж, поскольку настали последние времена.
Он думает о дочери Вулси, о том, как она его подкосила. Он не уверен, что сумел встать на ноги.
– Я вас оставлю, – говорит его дочь. – Но только до завтра. Я не уеду, не попрощавшись.
Она пришла, чтобы рассказать историю; с этим покончено. Чтобы увидеться с отцом – теперь и эта задача исполнена. Большее ее ничто здесь не удерживает.
Лазарь, разумеется, умер дважды. Второй раз навсегда. Путешествуя по банковским делам на востоке, он посетил его вторую, и последнюю гробницу. Ее охраняли свирепые монахи, которые тычут тебе под нос чашу для подаяний, заставляют вывернуть карманы, чтобы ты увидел всего лишь доказательство того, что чудеса не длятся вечно. Хромой встает, но, дважды обойдя церковный двор, падает, молотя руками и ногами по воздуху. Слепой прозревает, но лица, которые он знал в юности, изменились, и когда он просит зеркало, то не узнает в нем себя.
После ухода дочери заглядывает мастер Ризли:
– Вы узнали от нее что-нибудь новое о Гарри Филлипсе?
– Я вижу, он человек полезный. И легок на подъем.
– Можно было бы натравить его на Поло. Вряд ли Филлипс папист, что бы он ни говорил. Такой будет работать на кого угодно.
Он кивает:
– Но, боюсь, Поло остановит только смерть, а люди вроде Филлипса не любят пачкать руки. – Он замолкает. – Впрочем, неплохо бы расспросить его, заинтересовать. Никогда не знаешь, когда пригодится такой человек.
– Вы же пользуетесь услугами доктора Агостино, несмотря на…
– Да, – перебивает он.
Несмотря на то, что подозревает его в неверности кардиналу. Доктор Агостино путешествует по Европе и сообщает массу ценных сведений.
Он думает о Тиндейле на белильных полях, его человеческие грехи смыты, его голос доносится из дымного марева. Думает о реке в Рождественский пост, скованной льдом. Есть поэт, который пишет о зимних войнах, где все звуки застыли. В почву под снегом вмерз топот ног, звон сбруи, мольбы пленников, стоны умирающих. Когда первые весенние лучи отогревают землю, страдания оттаивают. Стоны и крики вырываются наружу, и прошлогодняя кровь отравляет воды.
