И раз уж Хоуби за морем, пусть заодно нанесет визит дочери герцога Лотарингского. Не волнуйтесь, говорит он своим помощникам, вам не обязательно помнить каждую из дам по отдельности, во всяком случае, пока король какую-нибудь не выберет. Они все между собой в родстве, в основном папистки и зовутся по большей части Мариями или Аннами.
Герцогиня Кристина в Брюсселе у тетки, наместницы своего брата-императора. В начале марта он, лорд Кромвель, поручает Гансу отправиться вместе с Хоуби и написать ее портрет. Двенадцатого марта она три часа позирует Гансу.
– Думаю, – говорит Генрих, увидев рисунок, – сегодня вечером мы можем немного помузицировать.
Кристина высокая, статная, ясноглазая. Когда я закончу портрет, пишет Ганс, вы увидите, какая она юная, словно цветок в росе. Она серьезная, сосредоточенная, но в лице угадывается улыбка. Легко вообразить, как она откладывает перчатки, которые теребит в руках, и вкладывает теплую ладошку в вашу ладонь. По словам нашего посланника Хаттона, она знает еще три языка, кроме латыни. На всех говорит мягко, приятно, чуть-чуть пришепетывая.
Джентльмены короля не сомневаются, что Генрих ее вожделеет. Говорит, мы должны молиться о ней, как если бы она уже была нашей королевой.
Впрочем, Генрих говорит и другое:
– У мадам де Лонгвиль рыжие волосы. От этого у меня чувство, будто мы уже знакомы, будто мы члены одной семьи. И она уже доказала свою плодовитость. – Король снова смотрит на рисунок Кристины. – Даже и не знаю, какую из дам полюбить.
– Эта Кристина похожа на мою племянницу Мэри Шелтон, – говорит Норфолк.
– Думаю, с него хватит ваших племянниц, – замечает Чарльз Брэндон.
Однако Шелтон все еще не замужем. Генриху она всегда нравилась. Он мог бы жениться на ней прямо сейчас. Томас Болейн возвращается ко двору, быть может, как раз с целью склонить короля к этому браку: обе семьи очень близки между собой, очень алчны. Болейн, несмотря ни на что, остался графом Уилтширским. Он сильно поседел, исхудал настолько, что это тревожит врачей. Носит орден Подвязки и золотую цепь, но поверх скромного платья джентльмена, не занимающего придворных должностей. Ни он сам, ни кто-либо из его скромной свиты не бахвалится, не задирает нос, не затевает ссор с челядинцами Сеймуров. С хранителем малой королевской печати Болейн говорит тихо, доверительно, точно со старым другом:
– Мы видели такие времена, лорд Кромвель, памятуя, сколько всего произошло в Англии с восшествия моей покойной дочери на престол, видели столько событий за одну неделю, что в обычное время их хватило бы на хронику десяти лет.
Чтобы не терять времени, он, лорд Кромвель, берет быка за рога:
– Ваше величество, вы подумываете о мистрис Шелтон?
Генрих улыбается:
– Быть может, ей пора замуж. Хотя не обязательно за меня.
Он откланивается. Король не в настроении подтверждать или отрицать. Он думает, у покойного Гарри Норриса вроде была дочь? Она, должно быть, в том возрасте, когда девиц представляют ко двору. Бесполезно писать ей: оставайтесь дома, храните себя в чистоте. Девицы бегут, как глупые овцы на заклание, как мученики на арену, едва заслышат рычание львов.
Ко двору является новый французский посол, Кастильон, честный малый из тех, кто вечно показывает открытые ладони: смотрите, мол, на мою честность.
Он оглядывает посла с головы до ног:
– Мсье, полагаю, ваш союз с императором не более чем перемирие на зиму?
Мсье Кастильон вздыхает:
– Надо стремиться к постоянному миру, когда представляется возможность. Мой господин хочет показать всему свету, что он – христианский король.
– Мой тоже, – говорит он. – Однако Франциск мог бы проявить больше заинтересованности в нашем браке с француженкой.
– Вы сами не против этого? Лично.
– Я хочу одного: чтобы мой король был счастлив.
Кастильон говорит:
– Вашему королю следует очень четко изложить свои предложения.
– Можете поговорить со мной. Деньгами заведую я.
– Но я о пакте, о военном союзе…
– Поговорите с Норфолком. Армией заведует он.
– Норферк к нам куда дружественнее вас.
– Может быть, потому, что вы платите ему больше.
В торгах с французами ему всегда не хватает совета Вулси. Французы страшились кардинала. Называли его
С нового года по богатым и плодородным землям Кента гуляют слухи о смерти короля. Ими обмениваются за столами в кентерберийском «Чекерсе», их разносят от двери к двери торговки рыбой. Говорят, король умер от поноса, от лихорадки, от кашля, и жаль, что не умер семью годами раньше. Еще говорят, что введут налог на рогатую скотину и подушную подать на ее владельцев – высокую, чтобы обогатить Томаса Кромвеля и поставить честных фермеров на колени.
