Вбегает гонец, прямо в дорожных сапогах, нос синий с мороза, одежда забрызгана грязью.
– Срочно, милорд. Из Йорка, в ваши собственные руки.
– Господи помилуй, – говорит Рич. – Неужто снова бунтуют?
– Думаю, для этого еще холодно.
Печать уже сломана; хотелось бы знать почему. Он читает: Йоркский казначей угрожает закрыть казначейство, если не получит две тысячи фунтов к концу недели и еще столько же в ближайшее время. Пришли счета за Бридлингтонскую гавань, а северные лорды требуют заплатить им ежегодные пенсионы.
Врывается Норфолк:
– Кромвель? Видели, что пишет Тристрам Тэш?
Он смотрит на Норфолка, затем на гонца; тот прячет глаза.
– Клянусь Богородицей, – говорит Норфолк, – Тэшу надо было взять баронов за шкирку и вытрясти из них душу. Будь я на его месте, они бы у меня ждали денег до Благовещенья.
За Норфолком входит Фицуильям, смурной и небритый:
– Если он с ними не рассчитается, некоторые могут перейти на сторону шотландцев. Или взыскать требуемое грабежом.
Входит мастер Ризли:
– От Уайетта, сэр. – Ризли уже вскрыл письмо. Франциск с императором по-прежнему в мире и согласии между собой. – Уайетт говорит, при каждом упоминании нашей страны император мрачнеет, как туча.
– Немудрено, – отвечает он. – Наш король удачно женился и без его помощи.
Он идет в королевскую присутственную залу, в руках куча прошений с письмами и счетами. Отдает их обратно Ризли и Рейфу. Жаль, что ни Рейфа, ни Ричарда Кромвеля не было вчера в личных покоях; тогда бы он точно получил надежные сведения. Может, стоило этим озаботиться? Я не могу думать обо всем, говорит он себе и слышит голос короля: это почему же?
Представители Клеве его опередили. Они бодры, преисполнены надежды и говорят, что уже были у мессы.
– И, – говорят они, – у нас подарок для вас, лорд Кромвель, в честь этого счастливого дня.
Курфюрст Саксонский, зять Вильгельма, прислал ему в подарок часы. Он принимает их с восхищенным шепотом. Они в форме бочонка и такие миниатюрные, что помещаются в ладони, – самые искусно сделанные и, возможно, самые маленькие, какие ему доводилось видеть. Английские джентльмены передают часы из рук в руки, когда входит король.
– Сэр, презентуйте их ему, – шепчет Рейф.
Немцы огорченно кивают; им понятно, что иногда необходимы такие жертвы. Король не глядя забирает часы, продолжая говорить одному из джентльменов:
– …отзовите Эдмунда Боннера, как я обещал, и отправьте моему брату – французскому королю более учтивого и скромного посланника.
Умолкает, поворачивается к клевским послам:
– Господа, вам приятно будет узнать…
– Да, ваше величество? – Они ловят его слова.
– Я отправил королеве
Они надеялись услышать больше, однако король затворил уста. Даже о часах ничего не сказал. В другой день Генрих восхитился бы такой игрушкой, разглядывал бы механизм, попросил бы другие такие же, на сей раз с его портретом на крышке. Однако сейчас король лишь смотрит на них со вздохом, натужно улыбается и отдает часы придворному.
– Спасибо, милорд Кромвель, у вас всегда что-нибудь новое. Хотя не всегда такое новое, как хотелось бы.
Короткая пауза. Король кивает ему:
– Пропустите.
Он смотрит в растерянности. Что пропустить? Затем спохватывается и уступает дорогу:
– Ах да, конечно.
Идет за королем.
Иногда с Генрихом лучше держаться весело, запросто, словно вы сидите в «Колодце с двумя ведрами» за пинтой испанского вина. Он думает, я бы сейчас пропустил кубок-другой, будь передо мной испанское вино. Или рейнское. Аквавит. Уолтерово пиво.
– Как вам понравилась королева?
– Она не нравилась мне раньше, а теперь не нравится еще больше.
Генрих оборачивается через плечо. Никто к ним не приблизился. Они одни, как в пустыне.
Король говорит:
– У нее отвислые груди и дряблый живот. Когда я их потрогал, мне не захотелось остального. Я не верю, что она девственна.
Что за нелепица!
– Ваше величество, она никогда не отходила от матери…
Он пятится. Ему хочется сбежать ради собственной безопасности. Краем глаза он видит, что вошли доктор Чамберс и доктор Беттс в скромных врачебных шапочках и длинных мантиях. Король говорит:
– Я побеседую с моими врачами. Никто не должен услышать об этом ни слова.
Никто не слышит от него ни слова, когда он отступает, давая королю дорогу. И никто с ним не заговаривает, все расступаются, пока он идет через присутственную залу, через кордегардию и прочь с глаз.
Первыми к нему приходят врачи. Он читал письмо Уайетта и теперь откладывает его вместе со сценами, которые оно вызвало в воображении, далекими, но явственными. Уайетт рядом, даже когда в чужих краях, особенно когда в чужих краях. Его письма – подробный рассказ о дипломатических встречах. И все же, как бы ты ни вникал в написанное, чувствуешь: что-то от тебя ускользает; затем придет другой и прочтет то же самое иначе.
Беттс прочищает горло:
– Милорд Кромвель, нам, как и вам, король запретил говорить.
