– Вашему отцу не понравилось бы, что вы плачете. Примите это как христианин, сэр. Ричмонд теперь там, где его не коснется никакое зло и ничто не испортит его юной прелести. Он сын короля, но вскоре обретет Отца Небесного.
Лицо Суррея искажается: гнев, слезы.
– Лучше бы я умер, Кромвель, – говорит он. – Нет, не я, лучше бы вы умерли.
Он вспоминает разорение Йоркского дворца: грохот сокровищ в чужих сундуках, драки у реки. Он пригрел большую часть слуг Вулси, остальных забрали герцоги. Интересно, Чарльз Брэндон еще держит того недотепу, который отвечал за камины в Ишере? Ему нравится думать, что Суффолк каждую зиму с тысяча пятьсот двадцать девятого года коптится, как селедка, и будет коптиться до скончания века.
Королева Джейн просит его прийти, он находит ее с часословом на коленях. Я знаю этот томик, думает он, он принадлежал той, другой.
Джейн протягивает ему книгу:
– Это ее, Анны Болейн. Они с королем передавали его друг другу. Король сделал надпись здесь, под Мужем скорбей.
Он берет книгу. Христос стоит на коленях, окровавленный с головы до пят, каждая рана выписана тонкими мазками. Кайма из гороховых стручков и спелой клубники окаймляет картинку. Под ней король написал несколько строк по-французски.
– Леди Рочфорд мне перевела, – говорит Джейн. – «Навеки твой Генрих
Он не видит.
– Под Благовещеньем, – поясняет Джейн. – В те дни она еще жила надеждой родить сына.
Наконец он находит: жеманная Дева с опущенным взором получает благую весть, ангел Господень за ее спиной.
Джейн читает:
– «Тебе скажу начистоту: дарю любовь и доброту». Вы думаете, она была к нему добра?
– Нечасто.
Ручка Джейн гладит обложку, словно книга – живое существо, которое нуждается в ласке.
– Иногда король – ну, как сказать – наносит мне визит, а после остается в моей постели. Но быстро просыпается, когда ему снится плохой сон. Тогда он становится на колени у кровати и молится. Выкрикивает: «
– Надеюсь, мадам, вам удается выспаться?
Джейн кивает Мэри Шелтон, которая стоит рядом. Та приседает и выходит, бросив на него усталый взгляд.
– Все любят Шелтон, – говорит Джейн. – Король любит Шелтон. – Она ждет, когда дверь закроется. – Мои фрейлины считают, что, если женщина не испытывает удовольствия в постели, она не может зачать. Это так?
Джейн ждет. Кажется, она способна прождать весь день, понимая, что задает вопросы, на которые трудно ответить.
Он говорит:
– Наверное, вам стоит посоветоваться с вашей матушкой. Может быть, опытные дамы из вашей свиты подскажут? Например, леди Солсбери.
– Они давно состарились и ничего не помнят.
– Тогда ваша сестра. Я слыхал, у нее двое превосходных малышей.
– Бесс поддерживает меня. Она говорит, прочти «Аве Мария», Джейн, и король скоро извергнется. Бесс призналась, что видела мало радостей в супружеской постели. Отред действовал стремительно, как на маневрах.
Он хохочет. Иногда ты забываешь, что Джейн королева.
– Надеюсь, он не бил в барабан?
– Нет, но она всегда знала, когда он готов извергнуться. Бесс говорит, что не отказалась бы от резвого нового мужа. Лучше молодого и влюбленного, которого она научит всему. Но она считает, дети появляются без спроса, с удовольствием или без него, и не важно, что говорят лекари. – Она протягивает руку за книгой. – Забудьте. Мне не следовало спрашивать. А сейчас ступайте к королю. Сегодня он не в турецком костюме.
В покоях короля он с удивлением застает Рейфа:
– Ваше дежурство, мастер Сэдлер?
Паж ядовито замечает:
– У мастера Сэдлера свое расписание. Он вечно здесь торчит.
– Ругает милорда Норфолка, – говорит Рейф. – Послал за описью имущества Ричмонда…
– А Мег Дуглас?
– Миловать не настроен.
– Понятно.
Портной-генуэзец драпирует короля в черный бархат. Он приветствует портного, жестами веля ему удалиться.
Генрих говорит:
– Вы до сих пор практикуете этот итальянский язык.
И его варианты. Король достаточно знает по-итальянски, чтобы исполнять любовные баллады, но недостаточно, чтобы говорить о деньгах.
Портной удаляется, кланяясь, ткань черными складками свисает с рук.
– Я удивлен, – говорит король, – что герцог Норфолк так забылся, что не исполняет моих пожеланий. Я сказал, закрытая повозка. Я сказал, тайно. А теперь я слышу, что впереди скакали всадники в черном.
– Он не хотел унизить королевского сына.
– Он нарушил мой замысел.
– Он просто не понял его до конца.
Генрих смотрит на него: это не извинение.
– Скажите ему, что я посажу его в Тауэр.
– Я не посмею доставить такое послание.
Он удивляется сам себе: когда он произносит эту полезную ложь, на его устах улыбка.
Генрих обезоружен, как тот, кто, обнаружив смешной детский страх, находит способ его рассеять.
– Если вы боитесь Томаса Говарда, я избавлю вас от этого поручения. Я думал, вы никого не боитесь. Вам не следует бояться, милорд. За вами стою я.
– Тауэр переполнен, – говорит он. – Миледи ваша сестра пишет из Шотландии, умоляя пощадить ее дочь.
