— Ну спи… Довольно болтать, спи.
Люка зажмурилась. Не надо было про Арсения. На Веру только сон нагнало. А было так хорошо… Она вздохнула.
— Не спишь, Люка?..
— Не сплю.
— Любишь меня, Люка?
— Люблю.
— Больше всего на свете?
Люка подумала немного. Надо честно.
— Почти… — больше всего на свете она любит Арсения.
— А ты, Вера?
— И я… почти…
Вера открыла сонные глаза и увидела перед собой лицо Арсения. Его черные глаза смотрели прямо на них. Но Вера не могла разобрать, на кого. На нее или на Люку.
— Больше всего на свете люблю тебя, — прошептала она ему засыпая.
Жить стало очень весело. Денег было много, а к весне Вера обещала велосипед. Люка и не думала, что бывает такая приятная, легкая жизнь. И Вера веселая, с каждым днем все веселее.
Так прошел месяц. Люка только не очень верила, неужели так может быть долго, всегда. И тревожно ждала чего-то, чего-то, что все сломает, исковеркает, от чего станет еще хуже, чем прежде. Но успокаивала себя: а вдруг я напрасно боюсь?..
Но оказалось, не напрасно. Это «что-то» все-таки началось, и началось оно так.
Люка возвращалась из лицея в февральский ветреный день. Было еще холодно, но ветер дул уже по-весеннему нежно. Люка медленно шла и улыбалась. Как хорошо. Небо легкое, весеннее. И земля легкая, и ноги легкие, и дышать легко. Все такое легкое-легкое. Только кажется тяжелым, только кажется неподвижным, а на самом деле все летит и звенит. Люка склоняет голову и слушает тихий звон трамваев, ветра, и голосов, и тихий звон сердца в груди. Как хорошо…
Вчера Люка водила Жанну за свой счет в цирк. Теперь она богатая, может. Жанна даже немного заискивает перед ней.
Люка входит в прихожую — «Мама!» Но ответа нет. В столовой на столе записка: «Я у Веры. Приходи туда». И отлично. Люка уже три дня не видела сестры. Вера все ездит куда-то, ее никогда не поймаешь. Отлично. И обедать у них вкусно, не то что дома.
Люка бросает портфель с книгами на пол и вприпрыжку сбегает по лестнице.
У Веры на звонок открывает горничная. И уже сразу в прихожей чувствуется что-то странное. Какая-то тревога.
— Что случилось?
У горничной испуганные глаза.
— Я не знаю. Кажется, мадам нездорова.
Владимир сидит на диване в кабинете.
— Здравствуйте, Люка. Посидите со мной. Нет, к Вере нельзя.
— Почему?..
Но Владимир смотрит на ковер и, должно быть, даже не слышит Люкиного вопроса.
Люка садится на диван, вытягивает ноги в желтых туфлях. Нечего сказать, весело. И почему нельзя к Вере? У Владимира расстроенное, бледное лицо.
— Ну, как в лицее, Люка, вызывали?
— Да, по алгебре…
Из-за закрытой двери слышен голос Екатерины Львовны:
— Успокойся, успокойся, еще ничего не известно.
И всхлипыванье.
— Почему Вера плачет?
Владимир Иванович поднимает голову.
— Ну так как, вызывали?
— По алгебре…
И за дверью:
— Ты хину принимала?
— Да, да. Не помогает.
Всхлипывание сильнее.
Люка вытягивает шею.
— Вера больна?
— Простудилась должно быть, — деланно-равнодушно отвечает он.
И снова за дверью:
— Я не хочу, не хочу. Я лучше умру.
— Но Верочка. Если даже… Ведь это совсем не опасно.
— Нет, я не хочу, не хочу. Это отвратительно, безобразно. Я лучше умру.
С минуту тихо, и вдруг Верин голос, жалобный и высокий:
— Господи, за что?..
Люка чувствует, как слезы щекочут в носу. Почему ее не пускают к Вере? Она бы утешила, развлекла, рассказала бы про вчерашних моржей.
— Разве она заразная?
Владимир Иванович смотрит на нее.
— Кто заразная?
— Ну Вера же. Почему нельзя к ней?
— Не приставайте, Люка.
В спальне хлопает шкаф.
— Какое платье достать?
— Все равно. Какое-нибудь.
— Шерстяные чулки надень. И шубу. Не простудись после ванны.
Шум передвигаемого стула.
— Попудрись, Верочка.
— Оставь, все равно. Где шляпа? Ну, идем.
Щелкает замок. Вера входит в столовую. Глаза красные, волосы висят из-под криво надетой шляпы. Что с ней?
У Люки сердце разрывается от жалости и нежности.
— Верочка!
Но Вера отмахивается от нее и быстро идет в прихожую. Люка хватает ее за рукав шубы.
Вера!
— Отстань, — говорит Вера коротко и прикусывает губу, чтобы не расплакаться.
— Не приставай, Люка. Видишь, Вера расстроена, — Екатерина Львовна торопится за дочерью. — Обедайте без нас, а потом пойдешь домой.
Вера уже на лестнице.
— Скоро ли ты, мама?
— Сейчас, сейчас…
Люка открывает дверь в спальню.
Шторы на окне спущены. Кровать не постлана. На ковре рубашка и рядом утренние туфли. Шкаф открыт. На ночном столике какие-то порошки. Люка тянет воздух носом как легавая собака. Пахнет йодом. Нет, ничего понять нельзя.
— Люка, обедать.
Люка садится напротив Владимира Ивановича. От всех этих волнений ужасно хочется есть.
Владимир Иванович рассеянно и молча смотрит на белую скатерть.
Люка наливает себе вина.
За жарким Владимир Иванович вспоминает о ней.
— Вы ничего не кушаете, Люка. Так нельзя.
— Угу, — отвечает только Люка с набитым ртом.
Но он, должно быть, вспоминает, что ему надо занимать ее.
— Ну, как в лицее? Вызывали?
— Угу, — снова односложно отвечает она, продолжая жевать.
Разговор кончен.
Люка наливает себе третий стакан вина. Как приятно с Володей. Пей, сколько хочешь, не мешает. И на сладкое сливочный крем. Каждый бы день так обедать.
Люка встает.
