«Наверно, много ошибок, — озабоченно подумала она. — Так трудно писать по-русски. Но по-русски лучше, нежнее. Мама простит». Она сложила исписанные листки и не перечитывая вложила их в конверт.
«Как только получу мамин адрес, пошлю», — она бросилась в кровать, поцеловала красную гвоздику на обоях.
«Спокойной ночи, мамочка. Ты едешь. Ты не знаешь, а скоро получишь письмо», — и, натянув одеяло, сейчас же заснула.
На третий день пришла открытка.
«Дорогая Лизочка, тут чудно и очень весело. Как жаль, что ты не со мной. Крепко целую тебя и Колю. Пиши. Мой адрес…»
На другой стороне, поперек через небо и море, стояло: «Ради Бога, не забудь называть меня в письмах Наташей». «Наташей» было подчеркнуто.
Лиза прочла открытку, повертела ее в руке. Потом отперла шкаф, достала свое письмо и разорвала его на мелкие клочки. Ведь письмо писалось маме. А Наташе можно будет как-нибудь на днях послать открытку.
Лиза побежала вниз. Николай пил кофе в столовой.
— Вот, «она» пишет…
Николай презрительно фыркнул.
— Веселится? Что же, пускай. И мы здесь по ней не скучаем. Только денег могла бы побольше оставить.
Лиза кивнула.
С этого дня она больше не вспоминала о матери и даже в спальную к ней избегала заходить.
В ту зиму, зиму 28-го года, в Париже было очень холодно. Замерзшая земля на дорожках сада по утрам скрипела под Лизиными ногами.
Лиза ходила в лицей, в лицее было скучно, но дома было еще скучнее. Она жила как будто совсем одна. Николай пропадал целыми днями, возвращался ночью, когда она спала. Они с Андреем вечно шептались о чем-то и уже не звали ее с собой. Лизе теперь и не хотелось ездить по ресторанам, она чувствовал себя слабой, усталой, ко всему безразличной. Только бы сидеть с книгой у камина. Даже Одэт не было. Одэт уехала к бабушке в Бордо. Но об Одэт Лиза не думала.
Лиза возвращалась домой из лицея. Тяжелый портфель оттягивал руку. Ноги зябли в тонких чулках.
«Это все пустяки», — она подняла воротник своего короткого пальто с золотыми пуговицами, глубже надвинула берет. Не надо обращать внимания.
На тротуаре лежал белый картонный кружок, Лиза подняла его и, размахнувшись, бросила вверх. Он высоко взлетел в морозном прозрачном воздухе. «Как белый голубь», — подумала она и оглянулась назад.
Прямо к ней шел Андрей.
Лиза обрадовалась.
— Здравствуй. Ты из школы?
— Я бросил. Не хожу больше.
— Почему?
— Надоело, — он пожал плечами. — И Николай тоже бросил.
— Это нехорошо, — сказала Лиза серьезно. — Что же дальше? Вас оставят на второй год, исключат.
— Ну и пусть. Что там о будущем думать.
— А тетка твоя?
— Она не знает.
Лиза поежилась.
— Очень холодно. Хочешь, побежим. До дома близко. Дай руку.
Андрей бежал слишком быстро. Лиза не могла поспеть за ним.
Он тащил ее за руку. Она спотыкалась.
— Оставь, оставь, не могу.
Он толкнул калитку.
— Скользко. Упаду.
Но они уже стояли на крыльце.
— Ах, весело, — Лиза вошла в прихожую, бросила портфель и пальто на стул. — Идем скорее ко мне, затопим камин.
Он снимал пальто. Она поднялась на носки и поцеловала его.
— Какие у тебя холодные уши. Целуешь, будто мороженое ешь. Как хорошо, что я тебя встретила. Мы очень давно не были одни.
Она посмотрела ему в глаза.
— Ты стал совсем чужой.
Он покачал головой.
— Нет, Лиза.
Ей уже не было весело. Она подняла книги.
— У меня никого нет, кроме тебя, — тихо сказала она, краснея от стыда и быстро прошла вперед.
Перед камином в ее комнате были уложены дрова.
Лиза села на ковер.
— Ну, помоги мне. Чтобы жарко было.
Андрей встал на колени рядом с ней.
— Подожди, не бросай поленья. Надо раньше бумагу.
Он зажег спичку. Лиза смотрела в камин.
— Я люблю огонь. Ну, положи же еще дров.
— Довольно. Дай разгореться. И так тепло будет.
Она стала бросать дрова. Глаза ее расширились от удовольствия. Щеки покраснели.
— Довольно, довольно.
Но она, не слушая, продолжала бросать.
— Как костер, — она все смотрела на огонь. — Знаешь, я хотела бы, чтобы меня сожгли. Коля всегда говорит, что, если бы я жила в средние века, меня бы сожгли на костре как ведьму.
— Ну нет. Ты бы скорее тогда монахиней была. У тебя такие глаза. А может быть, и монахиней и ведьмой вместе.
Лиза захлопала в ладоши.
— Вот было бы чудно. Целый день молиться и ничего не есть, стоять на коленях в черном платье с крестом на груди, а ночью летать на метле на шабаш, — она вскочила верхом на кочергу. — Гар, гар, лечу снизу вверх, не задевая, — громко крикнула она. Красный отсвет огня падал на нее.
Андрей вздрогнул.
— Перестань, ты настоящая ведьма.
Она коротко рассмеялась и снова стала подбрасывать дрова в огонь.
— Знаешь, — сказал он, — если уж ты такая, тебе бы следовало писать стихи.
Лиза покачала головой.
— Не хочу. Стихи пишут теперь только глупые или старики.
— Смешная ты, Лиза. Как будто не все равно, раньше или теперь. А что же, по-твоему, теперь надо делать?
Лиза подняла к нему голову.
— Надо жить и ни о чем не мечтать.
Он смотрел на ее бледное лицо, на ее светлые прозрачные глаза.
— Тебе должно быть это нелегко?
— Ну, легко, не легко, а надо, — она презрительно пожала плечом и отвернулась. — Очень жарко. Давай пересядем на диван.
