Мужчины играли в карты. Дамы беседовали о хозяйстве, о прислугах, о туалетах. Мадам Рафф осуждала эксцентричные моды и безумные траты.
— Берите пример с меня, — советовала она Манечке. — Главное, умело организовать свой гардероб…
Изредка Дюкло водил жену в театр, в Comedie Franchise[85].
— Нет, все-таки, — говорил он полгода спустя, — я не уверен, что поступил бы так же на месте Родриго.
Так жила Манечка, без огорчений, без радостей, спокойно, уютно. Годы проходили пустые, одинаковые, легко и просто, и ей казалось, что они стопкой ложатся друг на друга, так же аккуратно, как белье в ее зеркальном шкафу.
Так жила Манечка. Впрочем, теперь она уже не была Манечкой, а мадам Гастон Дюкло. В Россию она больше не возвращалась и даже думать стала по-французски.
Она жила безвыездно в Париже. Нет, не в Париже, а в картье Europe[86], где стоял их огромный «собственный дом».
Началась русская революция, мсье Дюкло возмущался.
— Это предательство, — говорил он, накладывая себе на тарелку жиго[87]. — Это предательство. Они наши союзники. Они должны воевать до конца.
— А затем, — подхватывал мсье Ланэ сердито, глядя на мадам Дюкло, — русские бумаги. Заплатят ли они вам?..
Мадам Дюкло виновато улыбалась и успокаивала.
— Они заплатят. Непременно заплатят….
Случилось это так.
В одно февральское утро они, как всегда, проснулись рядом в широкой медной кровати. Было воскресенье. И, как всегда в воскресенье, одеваться не спешили, а, сонно потягиваясь, переговаривались о предстоящих удовольствиях.
— На завтрак будет утка с каштанами и ананасный крем.
— И потом пойдем в Булонский лес. И вечером в кинематограф.
Мсье Дюкло обнял жену за плечи.
— Ты довольна, моя дикарочка?
— Только бы не было дождя.
Она встала, отдернула шелковые шторы, открыла ставни. За окном голубело небо.
Она улыбнулась и пошла в ванную.
— Вели почистить мой новый костюм, — крикнул он ей вдогонку.
Она долго и основательно мылась, потом в кухне сама поставила на серебряный поднос хрустальную вазочку с печеньем и большие дымящиеся чашки шоколада. У них было три прислуги, но по воскресеньям она всегда сама носила мужу завтрак.
Она толкнула дверь в спальню.
— Знаешь, Гастон, мы сегодня… — и не кончила.
Мсье Дюкло лежал поперек кровати. Лицо было синее и перекошенное. Одна рука вцепилась в одеяло. Худые, волосатые ноги свесились с кровати.
Мадам Дюкло уронила поднос. «Шоколадные пятна не выходят», — мелькнуло в голове. Но она даже не взглянула на розовый бобрик, она открыла рот и крикнула: «Гастон!»
Крикнула так громко, что крик услышали этажом ниже, в квартире доктора. И когда через минуту перепуганная горничная выбежала за помощью на лестницу, сам доктор уже поднимался к домовладельцу узнать, не случилось ли у него несчастья.
Мадам Дюкло была прекрасной женой и хозяйкой. После смерти мсье Дюкло она стала еще и образцовой вдовой. С этим соглашались все в картье.
Она не снимала траурного вуаля, носила только черные платья, почти нигде не бывала. В квартире все осталось как при покойном Дюкло. Она сама убирала его письменный стол. В спальне все еще висел его пестрый халат, его ярко-желтые утренние туфли стояли у кровати. И всюду висели его портреты в креповых рамках.
Мадам Дюкло как будто даже гордилась своим вдовством. Движения ее стали медленнее. Лицо ее было печально. Она почти никогда не улыбалась.
Но очень скоро она поняла, что жизнь ее, в сущности, ничем не изменилась. Разве только стала еще немного скучнее.
И снова побежали годы, одинаковые, пустые, быстрые, стопкой ложившиеся друг на друга, как белье в ее зеркальном шкафу…
Быль июнь. Мадам Дюкло сидела за столом в маленькой гостиной и проверяла счета. В передней позвонили. Верно, управляющий. Но горничная доложила:
— Monsieur Ланэ.
Мсье Ланэ навещал ее, и они вместе вспоминали «доброе, старое время».
Она аккуратно сложила счета, придавила их бронзовым пуделем, поправила высокую прическу и вышла в зал.
Мсье Ланэ ждал ее стоя. Он церемонно поцеловал ей руку. Прежде он никогда не делал этого. Он был одет торжественно, в визитку. На руках белые перчатки.
Они сели на золоченый диван.
— Как это мило, дорогой друг, что вы навестили меня.
Голос ее немного дрожал. У нее уже не было прежней свободы обращения, ведь гости теперь бывали так редко.
— Как ваше здоровье? Как дела?
— Жаловаться на здоровье, слава Богу, не могу, — начал он обстоятельно. — Дела тоже недурны. Кроме моих прежних магазинов на улице Нотр-Дам, на улице Бланш и на улице…
Мадам Дюкло уже вполне овладела собой. Она, не слушая, кивала от времени до времени и улыбалась любезно и внимательно.
Бедный, как он растолстел.
— На двести бочек больше, чем в прошлом году, — закончил он. — Ну а ваши дела, дорогая мадам Дюкло?
— Благодарю вас, мои дела тоже не плохи.
Мсье Ланэ уперся руками в колени.
— Далеко не плохи. Если правда, что вы получаете сто тысяч дохода с дома и бумаг…
— Откуда вы знаете?
Он самодовольно улыбнулся.
— О, в Париже все известно. Я навел свои справки!
— Но зачем?..
