— И тебе не кажется, что это слишком мало, слишком просто? Ну вот, любим, женимся. Не хочется тебе чего-нибудь невозможного, страшного?
— Что за фантазии, Аинька! А тебе разве?..
— Ах, я не о себе. Я о тебе говорю.
— Ты нервничаешь. Должно быть, о Люсе думаешь.
— О Люське?.. Ну вот еще! Какое мне до нее дело? Если бы она хоть умерла. Я бы ей тогда цветы на могилу носила — так романтично. Любовь, смерть… А то и отравиться не сумела. Впрочем, Бог с ней. Пусть себе живет на здоровье. Нет, я не Люське думала, я о нас.
— Ты не устала?
— Ни чуточки. Я стала теперь такой легкой-легкой, точно не иду, а лечу, — она смотрит на Андрея сбоку. — Это потому, что я влюблена. Да. У влюбленных крылья за плечами, как у ангелов. Я теперь ангел, — она берет его за руку. — Подумай, еще месяц тому назад мне было так скучно, так безнадежно. Я целые дни шила в мастерской, ночью плакала. А теперь… Теперь я ангел и лечу по елисейским полям. И ты со мной. И тоже ангел.
Та, кого любишь ты много,
Уведет рукой блаженной
В елисейские поля… —
это про нас сказано.
Андрей смеется.
— Ну уж и про нас. И какой ты ангел — ты злюка.
— А ты думаешь, ангелы — добрые, сахарные? Это на них клевещут. Ты не верь.
Она вдруг останавливается.
— А утюг? Утюг-то и забыли!..
На пестрой скатерти сухарница с мятными пряниками и вазочка с вареньем. Самовар шумит, заглушая канарейку. Тетя Катя наливает Ане чай.
— И все-таки вы, теперешние, не умеете любить. Вот, я помню, у нас штабс-капитан был. Нестоящий человек, пьяница, картежник. Только у него и было хорошего, что жена. Все она ему прощала и как любила. Раз как-то уехала гостить в имение к сестре, а он остался. Сидит она там, и сердце не на месте, все о нем думает. Вдруг получает письмо, что он захворал. Сейчас же собралась и домой. Подъезжает, а к ней навстречу денщик: «Кончается их благородие». Она ничего не ответила. К мужу прошла, даже накидки не сняла. А он уже хрипит. Она легла с ним рядом на кровать, обняла его и так уж больше не вставала. Вместе с ним умерла. От разрыва сердца, должно быть.
Аня смеется.
— Тетя, вы пугаете. Это вы в опере видели. «Тристан и Изольда»[82] называется.
Тетя Катя краснеет.
— Может быть. Тебе лучше знать. Мне немудрено путать. Поживи с мое, и сама путать будешь.
— Тетя, тетечка, не сердитесь. Я ведь только так. Смешно стало, — она целует тетку в шею за ухом. — Помните, как я вас в детстве называла: тетя Душка, тетя Мышка, тетя Соловей. Милый вы мой Соловей.
Тетя Катя уже улыбается.
— Ну-ну. Я же не сержусь. Завтра мама приезжает. Ты рада?
— Очень, — равнодушно отвечает Аня.
— Какая ты, Аня, право. Ласковая, а настоящего сердца в тебе нет. Как кошка, хоть кошек терпеть не можешь.
Аня вздыхает.
— Ах, тетя. Мне тяжело. Мне грустно. Я все плачу.
Тетя Катя гладит ее по светлым волосам.
— Всегда так. Замуж выйдешь — все пройдет.
Аня трясет головой.
— Нет, у меня не так. Я больна… Я умру… — она прячет лицо на груди тетки. — Ах, тетя, как я счастлива. Скажите… Это очень…
— Глупости, глупости. Что еще выдумаешь?
— А я боюсь…
Аня поднимает голову.
— Глупости.
— Тетя Соловей, а он меня всегда любить будет?
Глаза тети Кати становятся круглыми и хитрыми.
— Слушай, я тебя научу, — шепчет она. — Когда ляжете в первый раз, ты сейчас же три раза через него перепрыгни.
— Как перепрыгнуть?
— Да очень просто. Три раза.
— Да как же я прыгать стану?
Аня хохочет.
— Ну, не прыгай. Как желаешь. Да и без того он тебя любить будет. Таких ласковых и бессердечных мужья всегда обожают.
В коридоре Валя подбегает к Ане.
— Аня, иди сюда.
— Что?.. Кажется, подслушивало, Валентино?
Валя сжимает кулаки.
— Я? Я подслушивала? Скаутское слово, если бы это не ты сказала…
Аня берет ее за плечи.
— А если бы и подслушивала? Что же тут дурного, раз интересно?
Валя сбита с толку.
— Я не подслушивала, но я слышала. И, — шепчет она, — если ты его боишься, я тебя научу. Чуть что, хватай его за руку. Видишь, вот так и так. Поняла? Это прием джиу-джитсу. Ничего, что он сильный. Сразу пощады запросит. И еще вот так. Я знаю, как надо. Я все знаю. Я даже утопленников оживлять умею.
Аня снова хохочет.
— Спасибо, Валентино.
Аня в первый раз в жизни в ночном ресторане.
Лакеи разносят шампанское.
На эстраде толстые набеленные женщины в пестрых шалях. А цыганки должны быть смуглые и худые.
— Как они смешно поют. Андрей, налей мне еще.
Аня пьет. В голове шумит.
— Андрей, слушай, Андрей… — она смеется, закидывая голову.
Андрей наклоняется к ней через стол.
— Не смейся так громко. На нас смотрят.
Она презрительно щурится.
— Кто? Эти?
— Аинька, тише.
— Не мешай мне сегодня жить… — повторяет Аня и снова смеется. — Какие глупые слова. Разве могут мешать? Налей еще.
— Ты слишком много пьешь.
