На это Джинджер сказать было нечего: и в самом деле привел. Сказать по правде, прочие ее доводы были довольно-таки беспомощны. Помог ей, что удивительно, выходивший вниз за элем Филипп. Секретарь распахнул дверь, почти повис на ней, отдышался с трудом и выпалил:
— Завтра в полдень Адмар будет сражаться на помосте с лордом Альберихом!
— Я бы не сказала, что он в фаворе, — с королевским достоинством закончила Джинджер и отхлебнула эля (ну и гадость!) — Все это называется «логика», милорд. Это когда на яблоне вырастают яблони. Не вишни.
Хотя про себя Джинджер вынуждена была признать, что порой очень даже вишни. Впрочем, конечно, вслух она ничего говорить не стала.
— Всегда хотел знать, — проговорил сенешаль, — как спится человеку перед смертью.
Голос его прозвучал ровно, и лицо не дрогнуло. Ничто не говорило о том, что этот странный худой и сухопарый человек шутит. Что ж, возможно он был так убийственно серьезен.
— Никогда не пробовал, так что не знаю, — отмахнулся Фламэ. — Лично я еще собираюсь пожить.
Сенешаль повертел в руках простенький кожаный дублет, даже не беглый взгляд не способный спасти от удара мечом.
— Ты самоуверен. Ты всегда таким был.
Фламэ вскинул брови. Они никогда не были с Кеем сколько-нибудь близки. Никакой дружбы при дворе не заводили, да и сенешаль — чужеземец — никого к себе не подпускал. Кроме того, между ними стояла Мирабель, которую один дурак обожал, а второй — тоже не слишком, выходит, умный, ненавидел. И вот, на тебе, сенешаль переходит на такой доверительный тон.
— Надевай. И стой спокойно, я затяну шнурки.
Тон у него был, как у заботливой мамочки. Впрочем, Эдельхейд Адмар никогда себе подобного тона не позволяла, будучи с одной стороны истинной леди из древнего рода, а с другой — не последней сестрой в круге ведьм. Фламэ послушно замер, позволяя сенешалю затянуть ремешки. Эта забота, надо сказать, дурно пахла.
— Почему ты вернулся? — спросил Кей, отворачиваясь.
— Сапоги надеть поможешь? — с издевкой спросил Фламэ.
— Почему бы и нет? — сенешаль пожал плечами. — Почему ты вернулся?
— Сам же сказал — я самоуверен.
— Мальчишка моложе. Он выше и, возможно, сильнее. И у тебя будет Иртар.
— Я уже держал его в руках, — напомнил Фламэ.
— Ты тогда не был врагом королевы. Возьми.
Сенешаль протянул пару светлых, почти белых перчаток, необычайно тонко выделанных. На секунду Фламэ даже показалось, что сделаны они из человеческой кожи. На ощупь они были гладкими и непривычно холодными.
— Это ненадолго поможет тебе.
Не нужно было обладать колдовскими знаниями, чтобы понять — перчатки зачарованы. К какой же ведьме ходил сенешаль за этим сокровищем? Во сколько оно обошлось? И что сам Фламиан Адмар, бывший Палач, гвардейский капитан, и бывший теперь уже бродяга-музыкант должен будет за них заплатить?
— Почему? — спросил Фламэ.
— Это так важно? — усмехнулся сенешаль. — Какая тебе сейчас разница? Плачу ли я долги, ненавижу ли я Альбериха, перебежавшего мне дорогу, подставляю ли тебя? Все, что ты можешь, это брать или не брать их.
Фламэ молча натянул перчатки и чуть наклонил голову, скорее обозначая кивок, чем действительно кивая.
— Следуй за мной, — отрывисто приказал Кей и спокойно, высоко подняв голову, пошел к выходу.
С таким провожатым заключенному не требовался конвой. И все же он был, больше похожий, впрочем, на почетный караул. Фламэ скрестил руки на груди, расправил плечи и принялся насвистывать себе под нос песню о Палаче, которую полюбили в северных районах Каллада. Эх, еще бы чуть-чуть, и многие княжества сами пошли бы против королевы. Ну, не судьба. Безмятежно улыбнувшись, Фламэ изящно поклонился сенешалю, потом — своему конвою, знакомым черным мундирам, и взлетел по ступеням на помост.
Место было памятное, знакомое ему, как впрочем и любому жителю Каэледа. Когда здесь не устраивались казни — разыгрывались спектакли, или же плясали странствующие красавицы. Почему-то последние непременно — в красных чулках. Здесь же королева Мирабель впервые увидела чужестранку с гитарой. Фламэ вздохнул. Да, похоже, он действительно становится староват: сентиментален, неосторожен, самоуверен. Замерев на помосте, он огляделся. Ничего не изменилось. Толпа, собравшаяся кругом, ложа, в которой расположилась королева со своими безликими, неживыми фрейлинами. И всякая из них — словно тень своей госпожи. Они и есть — тени. Леди Беатрисы Шеллоу среди них не было, и Фламэ ощутил облегчение. Ну, точно, старый сентиментальный дурак.