– Бесценные, – негромко произнесла Муза. – Зашла к знакомому ювелиру как-то… А на нем лица нет. Хотите, говорит, по дешевке приобрести настоящее сокровище? Вчера продал генеральше Баскаковой чудесные опалы, три дюжины, недавно с Цейлона привезли. А нынче с утра соцприслужница ее прибежала, умоляет забрать камни назад. Застрелился, мол, генерал Баскаков. С вечера здоров и весел был, ни на что не жаловался, в баньке попарился, бутылочку коньячку осадил и закусил перепелками. А с утра пораньше, дурного слова не говоря, достал из сейфа свое именное оружие да и проветрил себе мозги. Взял назад камушки, объясняет ювелир, что тут поделаешь, а теперь и сам боюсь их у себя держать. Продаю, говорит, себе в убыток. Я и купила.
– Не побоялись?
– Не побоялась, – подтвердила Муза. – Супруг к тому моменту мне уже опостылел так, что я вовсе не против была, чтобы он мозги себе проветрил. Он с моей сестрицей у меня за спиной любовь крутил.
– Не знала, что у вас есть сестра.
– О, да. Сестра. Хищная, лживая, беспринципная сучка. Всегда пыталась отравить мне жизнь. Кичилась своим богатством и красотой. Своими мужьями, ролями и драгоценностями. Но в конце концов…
Тонкие пальцы Музы сжались на запястье Анны. Колючие кольца впились ей в кожу.
– У вас такие холодные руки, – обеспокоилась Анна. – Принести шаль? Затопить камин? Или грелку…
– Спасибо, дитя мое, мне ничего не надо. Это от камней. От драгоценных камней всегда мерзнут руки. Я когда-то любила янтарь – он теплый. Но носить янтарь могут себе позволить только старые девы и библиотекарши. Это их шик. А мы с тобой остановимся на сапфирах. Вот, скажем, на этих…
Длинные серьги с переливчато-синими камнями, оттенком – как павлиний хвост, как крыло тропической бабочки Морфо, как небо вечером после погожего летнего дня.
– Теперь ты похожа на принцессу, – шепчет Муза, ее лицо исполнено такого чистого восторга и поклонения, что Анне становится неловко. Она видит всю себя, с головы до ног, в зеркале. Ей нравится свой новый облик, но она не понимает восхищения Музы. Ведь платье и серьги ничего не изменили на самом деле – просто она стала немного заметнее. То синтетическое платьице с наивными пайетками, которое было на Анне в новогоднюю ночь, красило ее не меньше.
А может, даже и больше. То платье она купила себе сама. И оно принадлежало ей. В нем она чувствовала себя более уверенно. Чувствовала себя в безопасности.
А все эти чудесные вещи придется снять и вернуть.
Но ради удовольствия своей подопечной Анна ничего такого не сказала и сделала вид, что в восторге от платья. Притворилась, будто ей нравится до дрожи держать в руках драгоценные камни. С нежностью прикасалась к кружевному белью. Почти влюбленно смотрела на белоснежную шубку. Вдыхала аромат духов, которыми ее обрызгала Муза, – холодный, чистый, снежный запах.
Но не ощущала ни влюбленности, ни вожделения.
Впрочем, ее чувства переменились, когда Анна увидела на пороге Милана. Тот явно не собирался заглядывать в светелку Музы. Быть может, только проходил мимо, да так и застыл. Анне льстило его внимание, нравилось ошеломленное выражение лица. Милан прикусил губу, что делал, как она успела раньше заметить, в минуту смятения, и это крошечное движение вдруг отозвалось теплой волной у нее в груди.
Да что же такое?
В конце концов Анна согласилась на эту авантюру. Согласилась только потому, что представила себе, как она едет в машине с Миланом. Как снежный, чистый аромат ее духов наполняет салон автомобиля. Как Милан наклоняется к ней, чтобы сказать что-то – что? – но не говорит, а прижимается лбом к ее плечу. Как соприкасаются их лица. Как он находит ее холодные, дрожащие губы своими горячими губами. Быть может, она почувствует в его объятиях хоть что-то… Что сделает ее живой.
