Она ничего не ответила. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы заметить ее дрожь и тихие всхлипывания. Он обнял ее крепче, вдруг осознав тот шок, который она испытала. Оливию только что допрашивала полиция. Ее квартиру ограбили, а бывшего любовника увезли в больницу. Дэвид, такой красноречивый, когда речь шла о редком издании Данте, теперь не находил нужных слов. Забытая зажженная сигарета, дымившаяся в ее тонких пальцах, в конце концов упала на выщербленные ступени. И когда она приподняла голову, открыв ему темные и мокрые от слез глаза, он понял, что никаких слов сейчас не требовалось. Дэвид прижал Оливию к себе и нежно поцеловал в губы. Ответа не последовало. Ее уста были холодными как лед. В глазах застыл вопрос.
— Ты нужна мне, — сказал он.
— Потому что я говорю по-французски лучше тебя? — с печальной улыбкой спросила она.
Ее плечи по-прежнему дрожали.
— Je vous aide, parce que je t’adore, — сказал он на чистейшем французском языке. — Ты нужна мне, потому что я обожаю тебя.
Затем он вновь поцеловал ее. Губы Оливин стали мягкими и теплыми. Она уже не дрожала. Какое-то время они сидели на потрескавшихся ступенях, молча обнявшись. Дэвид спрятал лицо в ее черных волосах. Его пальцы ласкали плечи прекраснейшей из женщин. И это был самый счастливый — за очень долгое время — момент в его жизни, такой невыразимо сладкий, что он хотел продлить его на вечер и ночь.
Укрывшись в густой тени, Челлини наблюдал за катафалком, проезжавшим через площадь. Когда тот остановился у базилики делла Сантиссима Аннунциата, четверо членов Академии подняли гроб на плечи и вместе с одетыми в траур людьми направились к древней массивной двери. Несколько монахов отворили тяжелые створки. Бенвенуто поправил серебряный венок на голове и убедился в том, что магический предмет по-прежнему действовал.
Невидимый и никем незамеченный, он слился с толпой, которая, пройдя под узкой аркой, вошла в знаменитый Кьострино деи Воти, или Монастырь обетов. На протяжении многих веков паломники, приходившие взглянуть на чудесную фреску Благовещения, оставляли здесь в качестве подношений восковые свечи и фигурки. В этот вечер 15 февраля 1571 года все свечи из белого, желтого и коричневого воска сияли огнями, освещая вместе с сотней факелов пространство в глубине базилики.
Сама церковь, ранее называвшаяся Молельней слуг Марии, была возведена в 1260 году. Под ее куполом располагался длинный неф с примыкающими алтарными нишами и ротондой, где находилась знаменитая фреска. Легенда гласила, что роспись начал один из братьев ордена сервитов. Через некоторое время он потерял надежду сделать фреску красивой, отчаялся и, бросив кисти, погрузился в сон. Когда он проснулся, картина была уже готова. Ее завершили ангелы.
Теперь же в заполненном помещении при свете свечей и мигавших факелов фреска казалась почти незаметной. Гроб поместили на высокий помост, и монахи, помахивая курильницами с ладаном, медленно обошли вокруг него. Их песнопение успокоило людскую суету. Друзья и родственники мастера в сопровождении многих почитателей прошли гуськом к церковным скамьям или торжественно встали в боковых молельнях. Их головы были опущены. Позы выражали скорбь и сожаление. Пока Челлини не имел претензий к публике. Он увидел здесь даже некоторых недругов. Они тоже пришли послушать похоронную речь — или, возможно, захотели лично убедиться в его смерти.
Молодой монах, которого он прежде никогда не видел, подошел к алтарю и начал читать молитву. Честно говоря, Челлини не был знатоком церковных ритуалов. Он повидал в своей жизни столько плохих и продажных людей, что разуверился в христианских добродетелях. Он сам совершал поступки, которые вряд ли могли найти понимание у какого-нибудь монаха, священника или даже папы римского. Челлини спорил с догмами — как в церкви, так и вне ее. Поэтому он не ожидал какого-либо прощения. Он исчерпал кредит терпимости по отношению к себе не только в церквях Флоренции, но и при папском дворе. Чтобы сохранить секрет бессмертия и остаться при этом на свободе, Челлини решил разыграть публичную сцену своего погребения. Он продумал план действий с такой же тщательностью, как прежде проектировал статую Персея для центральной площади города.
