Горничная поспешила за совком и веником, а Александра Евгеньевна поймала свое отражение в серебряном чайнике, который был надраен так, что вполне мог служить вместо зеркала, хоть и кривого. Чистота была манией хозяйки дома; она не доверяла слугам и постоянно что-то натирала, драила, переставляла более симметрично и перетаскивала с места на место. Каждая вещь, на которой появлялось хоть небольшое пятно, немедленно отправлялась в стирку; Александра Евгеньевна меняла занавески, перестилала ковры, выговаривала прислуге за каждую пылинку и неустанно преследовала вторгавшегося в ее владения врага, будь то грязь, моль или мыши. Муж ее, тот самый Павел Иванович, смахивающий на смесь колобка и лисы, позволял жене делать все что она хочет, а сам как-то нечувствительно и незаметно устранился из дома, откуда рано уезжал на службу и куда поздно возвращался. Но сегодня был неприсутственный день, то есть такой, когда работа отменяется; клуб, в котором глава семейства проводил значительную часть свободного времени и где он частенько поигрывал в карты, тоже был закрыт, так что волей-неволей Павлу Ивановичу пришлось остаться дома. Скорее всего, он бы предпочел поехать кататься в экипаже, вместо того чтобы торчать в четырех стенах, но с утра петербургская погода вдруг вспомнила, что она петербургская, а стало быть, не должна давать спуску местным жителям. Ветер решил, что ему пора разгуляться, и задул с четырех сторон сразу, а также сверху и снизу; угрюмые тучи закрыли небо, и из них полил фирменный петербургский ливень, чьи холодные колючие струи обладают премерзкой способностью проникать под любую одежду и заставить ее обладателя продрогнуть до костей. Само собой, Павел Иванович слишком дорожил своим здоровьем, чтобы выезжать в такую погоду, так что он заперся под предлогом текущих дел в своем кабинете и занялся тем, что любил больше всего на свете: стал пересчитывать деньги, находившиеся в его распоряжении.
Молния распорола небо где-то над Фонтанкой, и на мгновение в столовой стало совсем светло. Гром прорычал нечто невнятное, для приличия поворчал еще немного и стих.
— Что же мне делать, что? — в отчаянии спросила Александра Евгеньевна у своего отражения в начищенном чайнике.
Вернулась горничная Дуняша и стала убирать осколки вазы. Сделав над собой усилие, Александра Евгеньевна отвела глаза от отражения.
— Павел Иванович у себя? — спросила она, хоть и отлично знала, что больше ему негде находиться.
— Были у себя, — ответила Дуняша и, замешкавшись, добавила: — Я видела, как он сейчас в детскую шел.
У четы Шаниных, кроме двух взрослых близнецов, было еще трое детей — двенадцати, десяти и пяти лет. Александра Евгеньевна поднялась с кресла и отправилась в детскую, где застала такую картину: Павел Иванович, держа на руках младшую Катеньку, ходил с ней по комнате и с ученым видом объяснял ей и двум детям постарше, которые сидели на диванчике, что молния — это электричество и что ее лучше опасаться, а вот гром — всего лишь шум, он никому не может навредить. Мадемуазель Блеро, французская гувернантка, сидела недалеко от детей, сложив руки на коленях, и делала вид, что внимательно слушает хозяина, хоть и не понимала ни слова из того, что он говорил. Катенька держала во рту пальчик, старшие дети улыбались, но улыбки вмиг слетели с их лиц, едва в дверях показалась напряженная, бледная мать.
Поглядев на лицо своей жены, Павел Иванович пожалел, что не уехал кататься. Он был готов терпеть болезненное пристрастие супруги к чистоте и порядку, потому что оно хотя бы имеет какой-то смысл и указывает на то, что его обладательница — хорошая хозяйка. Однако с позавчерашнего дня, когда по Петербургу разлетелась весть о втором сне, привидевшемся Арсению и Оленьке, Александра Евгеньевна стала положительно невыносима. Она настаивала на том, чтобы Володя и Коля не покидали дома, и строила самые фантастические планы по их спасению от угрожающей им опасности.
— Мы можем поговорить? — спросила Александра Евгеньевна нервно, делая пальцами такие движения, словно комкала воображаемый платок.
— Да, разумеется, — пробормотал Павел Иванович. Он усадил Катеньку на стульчик, потрепал по голове остальных детей и вышел следом за супругой.
В молчании муж и жена перешли в гостиную, где Павел Иванович сразу же увидел, что привычные для него темно-синие портьеры были заменены на другие, причем именно того коричнево-зеленого оттенка, который он про себя именовал «болотным» и который терпеть не мог. Тут стоит добавить, что обычно Павел Иванович был равнодушен к цветам, и болотный был единственным, который вызывал у него решительное отторжение. Хозяин дома недовольно повел своим лисьим носом.
— А с портьерами что не так? — не удержался он от желчного вопроса.
— Но… В них было слишком много пыли! И потом, их цвет не подходил к обивке мебели…
