— Думаю, я должен сказать вам еще кое-что, госпожа баронесса, — добавил Ларион. — Я говорил с доктором Дегуровым — его вызвали, когда обнаружили Лизу лежащей на полу. Доктор хорошо знает семью, он имел дело еще с родителями Натальи Андреевны. Так вот, мать Натальи Андреевны тоже умерла совершенно неожиданно и тоже от сердечного приступа. У Лизы бывали обмороки, и у ее бабушки перед смертью случались обмороки. Возможно, тут сыграла свою роль наследственность… хотя, разумеется, я не специалист в таких вещах… Но доктор полагает, что это возможно.
— Ох ты, господи, страсти какие! — вырвалось у Сони.
Амалия дала горничной рубль и отпустила ее, после чего повернулась к Лариону.
— Я очень благодарна вам за помощь, Ларион Алексеевич… Возможно, мой интерес показался вам странным… или даже неуместным… но обстоятельства, которые сопровождали происшествие… согласитесь, они заслуживали внимания.
Обычно баронесса Корф куда четче формулировала свои мысли, и ее охватила досада. Интуиция, отмахиваясь от фактов, упорно твердила ей, что смерть Лизы вовсе не была случайностью; и все та же интуиция намекала, что, возможно, ничего еще не кончено. Для человека, который считал себя прежде всего реалистом, такой бунт малой части его «я» представлял серьезные неудобства.
Ларион произнес бессвязную речь о том, что он ценит заботу баронессы Корф, которая, вне всяких сомнений, продиктована ее добрым сердцем. Сидя на скамейке, Амалия машинально чертила по земле концом своего зонтика от солнца и пыталась представить себе, что бы подумал Сергей Васильевич, услышав хвалы ее доброте. Уж он-то отлично знал, что ее можно было назвать какой угодно, только не доброй.
Попрощавшись со студентом, Амалия села в ожидавший ее экипаж и поехала домой, где переоделась в сиреневое платье, так как собиралась на вечер к графине Хвостовой. Главным блюдом, если можно так выразиться, был назначен немецкий профессор Ортенберг, изучающий мир сновидений, и Амалия предвидела, что увиденный двумя разными людьми сон, за которым последовала гибель молодой девушки, станет главной темой разговоров. Она была права — и в то же время ошибалась.
Графине Хвостовой шел шестой десяток. Это была невысокая, полноватая, восторженная дама, которая всегда прекрасно одевалась и пользовалась услугами лучших ювелиров. Женщина безусловно светская, она питала пристрастие к искусству и наукам. Она исправно посещала все премьеры, зазывала к себе на вечера певцов, писателей и художников, а также ученых, которые прославили себя в какой-либо области, не важно какой. Уверяли, что у нее чутье на таланты — хотя Амалия подозревала, что графиня попросту ищет новых впечатлений, и круговорот «интересных» гостей лишь призван поддерживать ее убеждение в собственной значительности. Личность самой баронессы Корф вызывала у графини смешанные чувства; с одной стороны, она не могла лишить себя общества дамы, которую принимали при дворе, с другой — в кругу близких друзей госпожа Хвостова не отказывала себе в удовольствии пророчить, что когда-нибудь баронесса оступится и ее все же изгонят из большого света. До той поры, впрочем, графиня принимала Амалию со всей любезностью, на какую была способна, и не забывала присылать ей приглашения на свои вечера, если знала, что баронесса находится в городе.
Амалия поздоровалась с графиней, и та, похвалив ее наряд, пожелала представить гостью звезде вечера, в роли которой на сей раз выступал профессор Фридрих Ортенберг. Перед баронессой предстал невысокий, но чрезвычайно импозантный брюнет лет 45 с густой темной бородой и пронизывающими черными глазами. По его фигуре Амалия поневоле сделала вывод, что в свободное время профессор отнюдь не пренебрегает отечественной кухней и славным немецким пивом. В обществе профессор говорил по-французски с заметным немецким акцентом, но довольно бегло и практически без ошибок, так что окружающим не приходилось напрягаться, чтобы понять его.
Завидев среди гостей Левашовых с Оленькой, а также Истриных с Арсением и Машенькой, Амалия окончательно убедилась в том, что разговора о сне, который одновременно видели два человека, не избежать. Ей также бросилось в глаза, что молодой поручик необыкновенно угрюм, а Оленька кажется бледной и нервозной. Но стоит отдать профессору должное: он заговорил с ней так участливо и доверительно, что девушка успокоилась и раз или два даже улыбнулась в ответ на его попытки пошутить. Расспросив Оленьку о ее сне, профессор взялся за Арсения, который оказался куда более крепким орешком. Он отвечал односложно и словно через силу, стойко игнорируя все попытки собеседника расположить его к себе. У Амалии сложилось впечатление, что внимание публики скорее тяготит молодого человека, и она подумала, что отцу и мачехе пришлось приложить определенные усилия, чтобы убедить его прийти на вечер.
