Но против 324 японских истребителей и устаревших одномоторных палубных бомбардировщиков авианосный флот Соединённых Штатов поднял в воздух 443 новых палубных истребителя «Хеллкэт». Только за один этот день японцы потеряли 217 машин. Потери американцев составили 22 истребителя, то есть практически в десять раз меньше. Настолько хорош оказался американский истребитель модификаций F6F-3 и F6F-5, самый крупноразмерный, самый тяжёлый из одномоторных одноместных палубных машин всех воюющих стран того периода военных действий.
Мощнейший двухрядный звездообразный двигатель в 2000 лошадиных сил, шесть крупнокалиберных пулемётов «Кольт-Браунинг» с электрическим обогревом от замерзания на больших высотах и боезапасом 1200 патронов. Истребитель был способен вести шквальный непрерывный огонь из всех своих огневых точек в течение долгих пятнадцати секунд! Радиовысотомеры, радиолокаторы для перехвата целей ночью, системы распознавания «свой-чужой», системы самоликвидации секретного оборудования при угрозе захвата машины противником. Надувная спасательная лодка с аварийной радиостанцией, запасом воды и пищи, ножом и снастями для рыбной ловли на случай аварии. Способность к энергичному вертикальному манёвру, великолепные скорость и высота. И невероятная для одноместного истребителя дальность полета 2977 километров.
В дальнейшем американские штабисты, планируя военные операции, уже не принимали в расчёт японские авианосные силы. Американцы овладели Марианскими островами, в том числе и Сайпаном, на котором один из моих героев, американский военный лётчик Майкл Уоллоу встретился со своей любимой Кэролайн Ван Веерден.
Человек, о котором я сейчас расскажу, тоже военный лётчик, но японский, мог и не знать подробностей этого воздушного боя: в то время он летал и воевал уже не в тропической и не экваториальной, а в северо-западной части Тихого океана, в климате гораздо более холодном.
Японский Генеральный штаб хранил правдивые сведения о поражениях Страны Восходящего Солнца за семью печатями. Но, без сомнения, этот человек и сам явственно ощущал, что с каждым днем стратегическое положение Японии всё усложняется, сражаться становится уже почти нечем и, главное, некому. Почти выбиты квалифицированные пилоты. Нет и горючего. А ведь Советский Союз тогда ещё не вступил в войну с Японией.
В своем последнем воздушном бою, в среду 1 августа 1945 года в 10 часов 03 минуты по местному времени, этот летчик Императорских Военно-воздушных Сил Японии направил свой новейший истребитель под самое основание капитанского мостика грузового судна типа «Либерти» американской постройки, шедшего к Охотскому морю без поднятого флага государственной принадлежности, и с честью отдал свою жизнь за божественного Императора Хирохито и во имя грядущего процветания Японии.
До предпоследней секунды полета лётчик был в сознании. Поэтому и я с кинематографической отчётливостью, документально достоверно, в детальнейших подробностях, как, кроме меня, никто из живущих более, вижу всё то, что в последние мгновения своей короткой, тридцатипятилетней жизни из тесной пилотской кабины видел он.
Всматриваюсь и испытываю заметное волнение. Потому что, неожиданно для самого себя, «вытащил» именно эту картину из собственного подсознания, задавшись целью узнать, в ком пребывала ныне моя душа в предшествующем своём воплощении.
И картина такова, что, при всей неспровоцированности и сущностной инобытийности её для меня, — ведь я живу совсем другой жизнью, в другой стране и в другое время, — всё-таки не может не взволновать.
Когда, при первой же попытке получить информацию из подсознания даже не о своем прошлом, а о
Не знаешь пока, получил ли прямой ответ на свой вопрос.
Но когда, вслед за тем, совершенно неожиданно «видишь» именно его глазами сцену его гибели, тогда всё острее и насыщеннее начинаешь понимать, что только он, и никто другой, всё же имеет к тебе всё-таки самое непосредственное отношение. Да и последние его жизненные впечатления таковы, что волнуют, хотя порождены событиями, происшедшими, естественно, ещё до моего рождения, и вообще давным-давно.
Непосредственно мне они — перипетии его отшумевшей жизни, — казалось бы, ничем не угрожают. И в то же время таинственнейшим и сокровеннейшим образом с моей жизнью связаны. Потому что это — назначенная мне судьба.
Так ведь я этого сокровенного знания и добивался, не так ли? Знание, это новое для меня знание, вытащенное из подсознания (из подсознания ли? — не однажды я задавал себе этот вопрос), оказывается совершенно неожиданным и оттого волнует.
