А днём… Сумасшедшие ветры, не сдерживаемые безлесьем, бывает, налетают периодами без предупреждения и гремят, как флибустьерские корабли канонадой своих бронзовых орудий в рейде на мирные караибские острова. Да что днём? Иногда ветер начинается с ночи, сквозь сон слышишь рёв и не понимаешь, самолёты ли взлетают или снова весь день за окнами будет темно от бушующей неподалеку песчаной бури. Жестокие удары гобийских ветров грубо, словно пушечными ядрами, сдирают местами чахлую траву и даже почву и в неглубоких воронках обнажают зреющие в земле агаты. Эзра показал нам, как в здешней почве растут камни, и теперь я знаю доподлинно, что и камни Земли тоже живые. Не понимаю лишь, как зарождаются эти агаты в самой толще земли отдельно от скалы, и что питает их медленный, но несомненный рост. Вероятно, притекающая из Космоса и от Солнца энергия. Бен Мордехай ещё рассказал, что и современная наука признала, наконец, что агаты — действительно
Я всё-таки отважилась принять приглашение Эзры прокатиться на его любимой «коломбине», и день на четвёртый нашего пребывания в Гоби мы втроём, включая Бориса, сделали безветренным ранним утром огромный, плавно заворачивающийся круг над окрестностями на малой высоте. На юге под низким солнцем сложнорельефные, уходящие в бесконечность, сколько видит глаз, желтовато-серые пески с мягкими от невысокого неяркого солнца тенями на склонах барханов, лишь кое-где заметны перекрученные деревца, мне кажется, вероятно, саксаула с узенькими тускло-зелёными листочками. Наземные впечатления подтверждаются панорамными видами с высоты птичьего, на этот раз не компьютерного, а реального полёта. Обширнейший серый своеобразный песчаный мир, способный поглотить без остатка не только человеческую индивидуальность. Дух захватывает от неизмеримости какой-то бессмысленной, кажущейся совершенно безжизненной, беспредельной пустоты. Ощущается некое мистическое назначение именно этой пустыни для всей планеты. Или напоминание о финале, о котором беззаботно не догадываются никогда не видевшие Великую Гоби. Как я до приезда сюда. До прилёта, конечно, до моего сюда прилёта, если точнее.
Километрах в пятидесяти или ста — кто ж их здесь измерил — к северу от авиабазы первые узкие, пересыхающие кое-где, речки с разбросанными там и сям прибрежными камышовыми зарослями, рядом пасущиеся на словно разостланной яркой зелёнке стада овец. Пастух с негнущейся спиной, в ушастом малахае, на удивительно мохнатой низкорослой лошадке, быстро-быстро перебирающей ногами. Куда-то он заторопился по своим обычным делам на проворной лошадёнке. Он ездил так, когда я жила у себя дома, в Японии, и будет всегда так ездить, что и где ни произошло бы в мире, и куда бы отсюда ни уехала я. Я ему абсолютно не интересна с моей индивидуальностью и бездонным внутренним миром. Обо мне он ничего не знает и не предполагает. Стало быть, не к нему я сюда прилетела. Но, может быть, и для него, а если нет, то для какой-то пользы хотя бы его потомкам.
Снова бесчисленные сопки, лога, луга, урочища, редкие озерца. Через далёкую линию горизонта друг от друга поставлены одиночные белые юрты с округлым верхом и выкрашенной в синий цвет деревянной дверью в войлочной стене. Пески, солончаки. Утренний сахарно-белый иней на темени тех гор и сопок, что повыше. Потом на их склонах, ниже вершин, тёмная влажная полоска тающего инея, а ещё ниже, прямо к нам под ноги в узковатой самолётной кабине — безводная сушь и безграничный песок. Облака в бескрайнем небе как на китайских рисунках, с резными курчавинами по контурам. Пыль, поднятая ветром у подножий сопок, словно и впрямь их основания возлежат на дымящихся пылевых облаках оторванно от земли. И только далеко-далеко на севере, мне увиделось, а больше, пожалуй, в это поверилось, светятся, мерцая, реки, «голубой Керулен и золотой Онон», священные для всех монголов и воспетые в стародавних сказаниях и, вспоминается, в «Сокровенной книге» тоже, и брезжат ещё какие-то еле угадываемые с большой высоты сквозь воздушную дымку другие реки и озёра. Может быть, это петли и извивы одной и той же реки или заливы одного и того же озера, с Борисовой полётной картой в потёртой планшетке «от Бен Мордехая» я ведь не сверялась. И всюду замерзание уже ранней осенью, стоит хоть на минуту перестать двигаться. Какая необыкновенно холодная страна! Говорят, всего две таких самых холодных страны в мире — Монголия и Россия.
