Ещё на лестнице я слышу, как потрескивают полутораметровые поленья в огромном камине, огонь никак не разгорается, потому что сверху давит тёмное небо с плотными многоснежными тучами. Снег за окнами всё валит и валит. На первом этаже гостиницы в полутёмном каминном зале горят лишь несколько лампочек при входе. На душе становится ещё сумрачнее оттого, что в зале лениво перебирает клавиши музыкального синтезатора «Хайтачи» давешний композитор-китаец с Тайваня. Не понять, какую мелодию подбирает он и, не завершив, обрывает печальные звуки. Склоняется в задумчивости над инструментом, вновь переключает тумблеры, подбирая звучания различных инструментов, и слышатся то лёгкие прикосновения к струнам сямисэна, то протяжные вздохи японской бамбуковой флейты сякухати. Вот он взъерошил черноволосую шевелюру, поднял голову и с каким-то странным и неожиданным удивлением, которое я ощутил ясно, повернул лицо к окну, как если бы ждал чего-то для себя отсюда, от окна с невидимой из-за снегопада, но ощутимой горой Асахи.
И я перевёл мой взгляд в том же направлении. У панорамного окна словно закаменела в глубокой грусти моя любимая. Она стоит спиной к каминному залу, и я так и не вошёл в зал из коридора, и остановился у стены, и не решился приблизиться. Мне показалось, что если я сделаю ещё хотя бы шаг, то совершу величайшее кощунство. Я почти вжался в стену и только смотрел и смотрел во все глаза, как если бы хотел запомнить эту неожиданную и печальную до пронзительности сцену на всю жизнь. «Я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу…» Всё та же, любимая ею, рок-опера «Юнона» и «Авось!» припомнилась мне.
На Акико белый гладкий свитер, тёмно-синие, как МиГ, брюки от лыжного костюма. Спинку она держала не менее прямо, чем виденная мной некогда Женни Маркс. Фоном за её тонкой фигурой пасмурно-сиреневое небо, покрытые снегом и влажные голые ветки, с которых то и дело обваливаются протяжённые снежные поленья. Волосы Акико свила сегодня в подобие струи водопада, перебросила на грудь и укрыла под своеобразной пеленой руки. Я ведь могу рассматривать Акико со всех сторон и заглядывать ей в лицо, не трогаясь с места.
На нижние ресницы её правого глаза медленно покатилась мельчайшая слезинка. И снова за окном с очередной ветки свалилась протяжённая снежная оболочка.
Как будто тончайшие звоны колокольчиков, в которые звонят эльфы на заре на росном лугу, родились неизвестно где, и неведомо откуда поплыли по пространству зала.
Композитор склонился над инструментом и легко прикасается к клавишам. Мелодия на этот раз получилась у него совершенно определённая, нежная и по-восточному очень печальная, трогающая и проникающая и в сердце, и в самую душу. Он проиграл как будто вступление и поднял голову к Акико. Зазвучали переливы очень знакомого, родного голоса…
Продолжая стоять лицом к окну, негромко запела Акико. Она запела по-русски:
Она умолкла, а печальная восточная мелодия всё продолжала звучать. Я прикрыл глаза, потому что у меня защемило в сердце и тоже захотелось заплакать оттого, что я не понимал причины неожиданной грусти моей любимой. А ещё я не знал, по уговору они с композитором музицируют в каминном зале или это получилось спонтанно.
— На каком языке вы пели, уважаемая прекрасная незнакомка? — Китайский композитор довёл мелодию до конца, опустил руки на колени и выпрямился. Вопрос он задал по-английски.
— На русском, — не оборачиваясь, тихо ответила Акико.
— Это стихи? Ваши стихи?
— Это пятистрочная танка из тридцати одного слога. Она русская. У меня получилась русская танка.
— О чём ваши стихи?
Акико страдальчески закрыла глаза, замотала головой и с трудом выговорила:
— Извините… Спасибо вам за мелодию, в которой я так нуждалась, и вы это поняли.
— Эту музыку, взяв за основу древнюю китайскую мелодию, написал сын великого российского композитора Алексея Рыбникова Андрей к фильму-сказке «Волшебный портрет», это песня Сяо-Цин. Вы хотели услышать именно её, и я интуитивно понял это ещё вчера, когда вас увидел. Но сумел подобрать только сегодня и рад вам помочь.
В эту ночь Акико была со мной то удивительно нежной, то набрасывалась, как голодная тигрица, ненасытно, со стоном, требуя всё новых и новых ласк и удовлетворений.
Мы позавтракали вдвоём, ощущая себя во власти утомления. Миддлуотер улетел ещё ночью. В номере Акико обняла меня, потом неожиданно отстранилась и твёрдо проговорила:
— Я должна оставить тебя, Борис. Я уезжаю. Ты ко мне не приедешь, прошу тебя не перечить. Ты не сможешь полноценно жить здесь. Тебе предстоит научиться жить в своей стране, построить жизнь на Родине. Я не могу этого дать. И, когда ты сумеешь стать…
— Почему, Акико?
