«Да ну их всех, и конкурирующих авторов и героев! Любовь любовью к героям, а всё же никто из них за меня дров не принесёт, да и не накормит. Протоплю-ка хотя бы остывшую «голландку» сам, — решил, наконец, я, отходя от старинного зеркала, волшебно посодействовавшего снятию старой информации «из воздуха», из живущей ауры более чем столетнего дома со стенами из толстых сосен; в наше время деревья всё чаще срубают раньше, чем те успевают дорасти до таких солидных диаметров. — Простую яичницу с беконом по-американски и оставшийся в банке демократичный растворимый кофе «Нескафе» приготовлю на электроплитке, русская печь со встроенной плитой мощная, но слишком тихоходная. Хоть печь, в самый раз, пожалуй, сгодилась бы для сказочного лежебоки-мечтателя Емели, который не спешил трудиться, как нынешний высокопоставленный чиновник, и либо выжидал, на авось, пока всё не исполнится само собой или вообще отпадёт нужда, либо запускал в действие подчинённое ему волшебством «щучье веление». Такая печь не для чашки кофе, а для моего комфорта, для благословенного и благотворящего тепла. И когда, подкрепившись, скажу сам себе, не знаю, о ком: «И понеслась душа его дальше в рай, да всё по кочкам», где-то слышал и такое выражение, тогда и продолжу работу».
Всё так и произошло, и я работал всё утро, и день, и вечер допоздна, пока ещё видел до темноты, забывшись и не зажигая света. «Пахал» и весь второй день, то есть оба выходных, очень увлечённо. Не помню, что и когда ел-пил, готовил ли или только тщетно прособирался. Расхаживая под диктовку компьютеру-ноутбуку, волнуясь и переживая, намотал километров двадцать или сорок по горнице, вот ещё какой выискался добровольный затворник, кто ж меня этак-то заточил, но в глубине всё-таки чуть-чуть подцарапывала, будто коготком, возможная неточность памяти. И поздним воскресным вечером, вернувшись с благословенно плодотворной дачи на самом краешке восточной Европы через Уральский хребет домой, в западноазиатский Екатеринбург, первым делом я поспешно раскрыл очень хорошую книгу Бориса Грибанова о Хемингуэе, которую не вынимал из шкафа лет, наверное, двенадцать-пятнадцать, если ещё не больше.
Оказалось, что на самом деле незабвенная Гертруда Стайн провозгласила лозунг, которого придерживалась сама и внедряла в другие умы: «Цивилизация началась с розы. А роза есть роза есть роза есть роза». О себе она с глубокой убежденностью говорила, что: «Никто ничего не сделал для развития английского языка со времён Шекспира, не считая меня и отчасти Генри Джеймса». Имела в виду автора скандального романа «Улисс». Заслуги сэра Исаака Ньютона, да и других выдающихся творцов, в развитии английского языка она, по-видимому, игнорировала, или их не знала. Утверждала всерьёз: «Да, еврейская нация дала миру трёх оригинальных гениев: Христа, Спинозу и меня». Многие её не понимали, но очень многие ей верили, хотя бы временно. Однако родной её брат Лео высказывался о ней так: «Гертруда не может мыслить последовательно в течение десяти секунд. Только после того, как я открыл Пикассо, и его картины висели у меня в студии в течение двух лет, Гертруда стала думать, что понимает их достоинства». Брат мог хрестоматийно взревновать к сестриной славе, как, скажем, кинозвезда Эрик Робертс к кинозвезде Джулии Робертс (временами нравятся мне и он, и она, но она всё же побольше — блистательная женщина, хоть, судя по ролям, и чересчур своенравная, — стойкий и невозмутимый буддист Ричард Гир с трудом с ней, сбегающей невестой, управился), потому я всё же склонен согласиться не с Лео Стайном, а с теми из сугубо объективных современников восхитительной, глыбоподобной своими наружными и внутренними объёмами мисс Стайн и неведомого мне обликом её уважаемого брата, открывателя Пабло Пикассо, кто честно признавал за Гертрудой Стайн напряжённую работу её острого еврейского аналитического ума.
