конець поля Половецкаго;
съ вами, русици, хощу главу свою приложити,
а любо испити шеломомь Дону».
Не странно ли: древнерусский поэт записал «хощу», а князь мог сказать «хоцю» на своем новгородском наречии, точно так, как сказал «русици». Сразу возникает куча вопросов: взаправду ли новгородцем был князь; новгородцем ли был поэт, создавший «Слово»; не письменная ли это норма «хощу» в отличие от устной «хоцю» или это две нормы, разнящиеся по времени и территориям; и тогда — не разговаривали ли князь со дружиной и простонародье на разных наречиях, а кроме того, не вкралось ли иное написание при позднейшем безвестном переписывании «Слова»?
Вашего внимания, археофилологи, прошу! Памятник перед вами, используйте простой современный энергоинформационный метод и считайте же акашическую информацию. Установите историческую истину и о «Слове», и об его авторстве и о разнице между написанием и «нарецием». Чем не тема для действительно толковой, полезной диссертации?
Я же, как новый, нарождающийся во мне на смену старому, уже самостоятельному, следующий по счету и тоже занозистый и въедливый автор, хочу идти дальше. Не овеять ли вновь и мой старый-престарый, давно и крепко потёртый лётный шелом золотым и синим океаном? Так, где мы с тобой расстались, дорогой мой герой, и не только мой, но и герой, созданный далёкой Акико — Борис? Прошу вас, госпожа Одо, глубоко уважаемая мною Одо-сан. Вам слово о полку Борисовом!
Глава вторая
ПОТАЁННЫЕ КЛАДЫ В УЩЕЛЬЯХ ВРЕМЕНИ
5. Я убедилась: в наше время и в других краях живут такие же, как я, люди
Не так много видела я за мою жизнь разных мест на земле, где проходит человеческая жизнь. Часто они сильно отличаются друг от друга, но человек — существо удивительнейшее по своей приспособляемости к разным климатическим условиям, а особенности местности, где обитают люди, влияют на весь жизненный уклад как ничто другое. Наверное, и в самом деле я стала закисать в моей притокийской лечебнице, пожалуй, и на любимом Хоккайдо, и боги решили как следует встряхнуть и меня и мои глупые представления о жизни, начавшие отставать от требований времени, и чудесным для меня образом переместили нас с любимым моим Борисом в самый центр Азии, в её сердцевинное монгольское захолустье. И вправду, чтобы изменились род деятельности и жизненные впечатления, необходимо решительно переменить место жительства.
Здесь, в великой пустыне Гоби, нет ни заводов, ни электростанций, ни сияющих огнями витрин супермаркетов, заваленных разнообразными товарами, ни густозаселённых жилых кварталов, ни многокилометрового ступора тугих автомобильных пробок во всю ширину шестнадцатиполосных магистралей, которых тоже нет.
Здесь осенью разлит чистый холодный воздух над сглаженными сопками, над безбрежным простором песков, простирающихся к югу, востоку и западу и живущих как будто отдельной, собственной жизнью. Здесь царят первозданные чистота и прохлада над раздольной степью к северу. Нашу жажду утоляет не отравленная отходами цивилизации, а хрустально-прозрачная вода, чуть солоноватая от памяти о некогда бывшем здесь много эпох назад океане. Это водой из Байкала и Ангары не напьёшься — настолько пресная. Она как дистиллированная, чтобы напиться, её приходится подсаливать. Знаю, потому что покупала, мне в лечебницу привозили из Сибири эту воду десятилитровыми канистрами.
Бледно-голубое удивительнейшее небо Монголии. Всего лишь в палец толщиной, если ещё не тоньше, скудная почва, наросшая за многие и многие тысячи лет. В ней подспудно вызревают небольшие продолговато-округлые, как голубиные яйца, но с видимыми прожилками, красивые разноцветные камешки — агаты, потрескивающие возле уха в руке, тихими бесконечными вечерами отдающие накопленное на солнечном свету дневное тепло.
