А на полке перед разновозрастными книгами с непонятными угловатыми еврейскими надписями на переплётах стоят два похожих друг на друга бюстика европейского происхождения из палевого тонированного гипса: Моцарт и Бетховен. Постамент каждого с крохотной гипсовой скрипочкой, положенной на закрытый клавир. Подписи выполнены на латинице, потому что гипсовые личики знаменитых композиторов маленькие и, правду сказать, довольно похожи друг на друга. Бюстиков таких, ценных почему-то для Рахили, у меня нет. Пожалуй, они несколько старомодны, вне понятного или интересного мне стиля, и непредставимы, например, в моей викторианской гостиной, тем более, в моих кабинетах, хоть для посетителей, хоть в притокийском подземелье.
Но меня притягивает зеркало женщины, и снова сравниваюсь с Рахилью — фигура её почти правильна и очень хороша! Зато груди у меня всё-таки твёрже и от этого, понятно, выглядят выпуклее и острее, чем у Рахили. И мои маленькие коричневые сосочки не расплываются и не утапливаются постоянно в естественные углубления, как розовые её, твердеющие только при надавливании или сексуальном возбуждении. Правда, я не рожала, а она… О, вижу у неё две беременности и оба раза благополучные роды! Верно, верно, Эзра нам ведь рассказывал о двух дочерях. Своим дважды осуществленным материнством эта незнакомка Рахиль вызвала во мне чувство несомненного уважения к ней. Однако при виде сиротливых композиторских бюстиков сразу подумалось об очень многом в характере Рахили. В частности, о её однолюбии и некоторой ограниченности контактов. О её своеобразной закрытости, приобретённой вместе с социальным опытом. О том, что ей нравится ощущать себя защищённой тем же Эзрой, и для обеспечения этого ей в общении с ним приходится много говорить, вести свою партию, лидировать и солировать. Да, она и в самом деле больше любит говорить сама, нежели выслушивать кого бы то ни было. А ещё эти, ценимые ею бесталанные бюстики на полке, привезённые с другими любимыми вещами и книгами даже в Гоби, напомнили мне о моём совершенно сознательном поступке в первый после прилёта в Монголию вечер.
Перед тем, как предоставить Борису и Джеймсу возможность попьянствовать вволю в моё отсутствие, я «забыла» на тоже стандартной, но пустой, книжной полке в нашей гостиной авторучку, почти такую, как подаренная мной полякам супругам Желязовски, и, таким образом, смогла видеть, слышать и записать, с помощью незаменимой Джоди всё, о чём двое мужчин так непринуждённо разговаривали. Сон меня сморил уже минут через десять — от волнений, усталости и разницы во времени между Японией и Монголией в несколько часов. Но видеоустройство авторучки, передающее на компьютер цифровую информацию для записи, запрограммированно отключилось только через двадцать секунд после того, как Борис окончательно потушил в гостиной люстру и бра и ушёл к себе спать, причём, и в наступившей темноте детализация записываемой картинки не ухудшилась.
Для меня важна любая мелочь, могущая прояснить дальнейшую судьбу Бориса, хоть от него самого исходящая, хоть от Миддлуотера. Я пошла на эксперимент с пьянством в генеральском домике, чтобы узнать, как высококачественный алкоголь повлияет на досадную неспособность Бориса к глубоко личным, интимным воспоминаниям о периоде до катастрофы с его сознанием, не раскачает ли, не развеет ли её. Ведь страшный долг по отношению к Борису всё ещё довлеет надо мной, как я ни оттягиваю этот тяжёлый разговор. Я думаю, он до сего времени не знает, что у него нет больше родителей. Во всяком случае, он этой утраты не осознаёт, и как, скажите, довести до его сознания тягостную весть, повергающую нормального человека в глубочайшее горе? А как воспримет её мой Борис? Каким образом я должна подготовить психику любимого человека? Мне по-прежнему жизненно необходима хоть какая-то разумная подсказка! И в один из ближайших приятных дружеских вечеров у Бен Мордехая я осознанно завела речь о судьбе человеческой. Борис отмалчивался, вряд ли у него тогда было что сказать по этой теме из более чем скромного личного опыта, наработанного при новом его сознании. Но он уже понимал, что его преимущественно книжные познания в данном случае мало кому могут быть интересны.
А вот Эзра разговорился охотно и поведал нам о своих на этот счет представлениях, причем, довольно любопытных:
