Что бы, какое бы дело или малейшее занятие ни начиналось у нас с Акико здесь, в Гоби, оно неминуемо приводило нас к ситуации, дальнейшее раскручивание и последующее изучение которой показывало, что всякая новая ситуация берет начало и потом прямо вытекает из чего-то, не всегда имеющего земное название, потому что существует оно не в зримом мире, а на духовном плане. И всё чаще мы с Акико упирались, рано или поздно, в существенные различия людских подходов к одним и тем же вещам или проблемам. В различия, часто мешающие, обусловленные разнствованием человеческих культур, верований, установлений, освящённых вековыми религиями. Естественно, абсолютно различными получались и результаты даже целенаправленных усилий таких разных людей. Что же тогда не только ожидалось, но и настоятельно требовалось Высшими силами от меня и Акико — выучиться нам с ней поодиночке или всё-таки вместе, объединяя усилия, преодолевать эти субъективные человеческие различия и противоречия, тьму веков назад порождённые устоями веры, людьми же разработанными, причём, в тех мелькнувших и исчезнувших условиях, которые, может статься, никогда более не повторятся ни в земном, ни в космическом, так быстро меняющемся времени? Чтобы жить по устоявшимся правилам, надо сидеть дома. Это сегодня невозможно.
С весьма искушённым в людских характерах и невероятно осторожным в общении Эзрой Бен Мордехаем дальше общих рассуждений о далеко не новых веяниях в мировой и пришедшей ей на смену глобальной экономике, а ещё вечерних прослушиваний старых русских песен дело у нас не продвинулось. Слишком сильно он всё-таки давил на нас. Пусть неосознанно, но всё же постоянно, каждодневно воздействовал природными и наработанными волевыми командирскими качествами, неизбежно передавая нам своё настроение, сообщал переживаемое им состояние не всегда терпеливого ожидания и внушал своё глубоко личностное понимание тех или иных затронутых вопросов. Ох, уж эта его командная харизма!.. А какая тогда у его Рахили?
Встречи со служилым контингентом монгольской авиабазы ООН принесли и иные впечатления. В том числе, думаю, полезные. С некоторыми из офицеров базы, наиболее интересными нам, а именно, русскими, потому что это оказались личности действительно незаурядные, в частности, с майором-медиком Андреем Валериановичем Кокориным и авиационным инженер-капитаном Ираидой Евгеньевной Зиминой Бен Мордехай познакомил нас в какой-то из первых же вечеров в спортивном зале, перед любительской игрой в волейбол.
Когда Эзра представлял нас Андрею Кокорину и бывшей с ним даме, заметно более молодой, чем русский майор, и явно ему близкой, Андрей чуть отстранился, не вглядываясь, а будто сканируя, сосредоточенно охватывая всё вокруг меня не глазами, а всем естеством и всесторонне изучая на небольшом, по-видимому, удобном расстоянии, а Акико, напротив, чуть не оцарапал своим беглым, но острым, зорким и глубоко проникающим взглядом. Взглянул и на свою спутницу, словно призывая к вниманию и её, искренне поклонился Акико и ничего не сказал. Однако интерес его к нам я чётко ощутил. Отмечал его профессиональные изучающие взгляды на себе и особенно на Акико на протяжении всей игры.
А Ираида Евгеньевна Зимина при знакомстве откровенно просияла, и на её обычно сдержанном и сосредоточенном на собственной внутренней жизни, широком, не молодом уже лице выразились одновременно радушие гостеприимной хозяйки и видимое удовлетворение от нечаянной, но многообещающей встречи с новыми, небезынтересными и для неё людьми. Она пригласила нас к себе назавтра и тоже на вечерний чай, как приглашал обычно Бен Мордехай. Однако Акико отважилась возразить и с традиционным японским поклоном пригласила русскую к нам. Ираида Евгеньевна, подумав, согласилась.
— Наверное, так будет даже лучше, — неторопливо сказала она. — Побываю в гостях у вас, и заодно сделаем вам ещё одно доброе дело. У меня вы тоже потом побываете.
