— Я в полном порядке, благодарю вас, — заверила я, хотя и понимала, что мое лицо говорит об обратном.
От мадам я уже знала, что отец поэта, преподобный Ахилл Даунт, получил назначение в Эвенвудский приход через ходатайство своей второй жены, мачехи Феба Даунта, состоявшей в родстве с покойным лордом Тансором.{15} Теперь от мистера Роксолла я узнала, что он был также довольно известным ученым-классиком и библиографом, прославившимся как составитель «Bibliotheka Duportiana» — полного каталога Эвенвудской библиотеки, в который мистер Картерет внес вклад в виде комментариев к собранию манускриптов.
Оказалось, незадолго до нападения на мистера Картерета доктор Даунт подготовил к публикации перевод Ямвлиха — древнегреческого писателя, чье имя иногда упоминал мистер Торнхау в ходе наших занятий, но чьих сочинений я не читала.
Гранки перевода пастор отправил профессору Слейку, желая получить мнение специалиста о проделанной работе, но вскоре написал еще одно письмо с просьбой переслать гранки некоему Эдварду Глэпторну, сотруднику юридической фирмы «Тредголд, Тредголд и Орр», тоже обладавшему глубокими познаниями о творчестве Ямвлиха. Об этой-то просьбе и шла речь в одном из писем, забранных мистером Роксоллом из вдовьего особняка.
— А упомянутая мной связь, мисс Горст, — сказал адвокат, — заключается в следующем: под именем Глэпторн скрывался Эдвард Глайвер, убийца Феба Даунта.
Этот факт был мне уже известен из статьи мистера Вайса в «Лондонском ежемесячном обозрении», присланной моей опекуншей, но я выразила подобающее удивление.
— Еще более интересным, пожалуй, — продолжал мистер Роксолл, — представляется мнение моего дядюшки о названном джентльмене (а он был истинным джентльменом), выраженное в нескольких письмах к доктору Даунту. Хотя лично они не встречались, между ними состоялась короткая переписка на предмет перевода Ямвлиха, и мистер Глайвер — или Глэпторн, или как там его звали по-настоящему — произвел на моего дядюшку самое благоприятное впечатление и как человек, и как ученый, каковое впечатление подтвердил доктор Даунт, несколько раз с ним встречавшийся. Дядюшка испытал тяжелейшее потрясение, когда всего через год узнал, что сей приятный во всех отношениях господин повинен в убийстве сына его друга.
В словах мистера Роксолла не содержалось ни намека на то, что он оправдывает преступление, совершенное моим отцом; тем не менее они доставили мне глубокое удовлетворение, поскольку прибавили весу благоприятному отзыву мистера Хизерингтона о характере моего родителя.
— Вы упомянули и о втором письме, — сказала я, когда мы уже собирались разойтись в разные стороны.
— Да, — ответил мистер Роксолл. — Мне показалось, оно… наводит на определенные мысли.
— То есть?
— Из ответа моего дядюшки на одно из писем друга явствует, что мистер Картерет пользовался помощью дочери, свободно владевшей французским языком, в ходе работы над историей семейства Дюпоров, каковой монументальный труд моего дядюшку попросили завершить после смерти мистера Картерета.
Я недоуменно спросила, почему это представляется существенным.
— Да вот почему. Мой дядюшка упоминает о том, что мистер Картерет с дочерью приводили в порядок бумаги, имевшие отношение к первой жене лорда Тансора, леди Лауре, которая, уже состоя в браке с милордом, провела довольно долгое время за границей, словно предвосхищая длительное пребывание мисс Картерет на Континенте после смерти Феба Даунта.
— За границей? — переспросила я.
— Похоже, главным образом она проживала в бретонском городе Ренн. Странный эпизод. Очень странный.
— Боюсь, я по-прежнему не понимаю, — сказала я.
— Я тоже, дорогая моя, — улыбнулся мистер Роксолл. — Но чутье подсказывает мне, что сей факт имеет важное значение, хотя мы, увы, не сможем сделать никаких выводов ни из него, ни из прочих интересных обстоятельств, обсуждавшихся в разговоре с инспектором Галли, покуда туман не начнет рассеиваться, а я надеюсь и верю, что такое рано или поздно произойдет.
По давней традиции, установившейся еще в XIV веке — после того, как 31 декабря Черная смерть унесла старшего сына семейства, — Дюпоры не праздновали Новый год, и миледи с удовольствием соблюдала эту традицию. В любом случае ужин в канун нового, 1877 года получился на редкость скучным.
Никаких гостей, разумеется, не было, и я не особо старалась произвести приятное впечатление. Миледи же, напротив, находилась в превеселом расположении духа и, вопреки своему обыкновению, щебетала без умолку, перескакивая с одной пустяковой темы на другую, снова и снова перечисляя места, где намеревалась побывать со мной, и людей, с которыми хотела меня познакомить. Она настолько утомила меня своей болтовней, что под конец я чуть не выла от досады.
Мистер Рандольф отсутствовал неизвестно где, а его брат сидел погруженный в угрюмое раздумье, лишь изредка отпускал колкие замечания и бросал на нас с миледи мрачные взгляды.
