— Очень рада слышать это, — говорит миссис Баттерсби с такой горячностью, что я почти ей верю. — Я уверена, ее светлость не желает расставаться с вами, — и, конечно же, для всех слуг ваш уход стал бы большой утратой. Вы произвели здесь сильное впечатление, мисс Горст, очень сильное — как вы наверняка сами сознаете, невзирая на свою скромность. Но с другой стороны, мы ведь никогда не знаем — верно? — что уготовано нам судьбой. Наши обстоятельства могут в два счета измениться, к лучшему или худшему.
Эту банальность, изреченную с самым сердечным видом, я оставляю без ответа за неимением такового, и с минуту мы потягиваем чай в молчании, одинаково хорошо понимая, что сказано было одно, а подразумевалось совсем другое.
Потом, к моему облегчению, раздается стук в дверь, и в комнату заглядывает румяная физиономия Чарли Скиннера.
— Прошу прощения, миссис Баттерсби, — говорит он. — Кухарка хочет уточнить насчет завтрашних мясных блюд. Она получила недостаточно точные распоряжения.
— Спасибо, Скиннер, — отвечает домоправительница. — Скажи миссис Мейсон, что я сейчас приду.
Передав сообщение, Чарли убирает прочь свою большую вихрастую голову и закрывает дверь, тайком подмигнув мне.
— Ну вот опять, мисс Горст, — смиренно вздыхает миссис Баттерсби. — В прошлый раз наш короткий час драгоценного отдыха прервали, насколько я помню, крысы в сухой кладовой. Теперь — мясные блюда к завтрашнему ужину! Весьма прискорбно, ведь обе мы заслуживаем небольшого отдыха от трудов. Но — увы! — ничего не попишешь. Негоже, чтобы сливки местного общества остались голодными, да еще в такой праздник.
Она смотрит на меня многозначительно, словно желая выразить нечто несказанное, некий скрытый смысл этих заурядных слов. Вот очередной пример странной двусмысленности, свойственной всему поведению миссис Баттерсби, — двусмысленности, не поддающейся моему пониманию и потому вызывающей у меня страшное раздражение, какое я неизменно испытывала, когда при всем старании не могла вникнуть в какой-нибудь тонкий момент философии или математики, который мистер Торнхау пытался растолковать мне.
Говоря о празднике, миссис Баттерсби имела в виду роскошный званый ужин, устраивавшийся завтрашним вечером по случаю двадцатого дня рождения мистера Рандольфа Дюпора. Я узнала о нем еще на прошлой неделе, когда миледи как-то днем сказала мне, что следующие пару часов она будет занята со своим секретарем и я ей не понадоблюсь.
— Нужно составить список приглашенных на ужин в честь Рандольфа, — промолвила она с бесконечно усталым вздохом. — А потом надо будет ознакомиться с меню, выбрать вина и не знаю что еще. Я нахожу подобные мероприятия невыносимо утомительными, но он мой сын, и раз уж их положено проводить, никуда не денешься. Разумеется, совершеннолетие Персея, приходящееся на Рождество, — совсем другое дело.
Миссис Баттерсби, продолжавшая говорить о приготовлениях к званому ужину и многочисленных приглашенных на него именитых гостях из города и ближайшей округи, поднимается с кресла.
— Какая досада, мисс Горст, — произносит она далее, — что особы вроде нас с вами не допущены в круг приглашенных на завтрашний вечер — особенно после всех хлопот и трудов, предстоящих нам обоим, каждой по своей части. Видимо, ее светлость полагает, что мы скомпрометировали бы себя дурными манерами.
Несмотря на шутливый тон, в глазах у нее горит негодование, хотя она наверняка прекрасно понимает, что ни одна домоправительница — даже получившая хорошее воспитание — ни при каких обстоятельствах не удостоится чести сидеть среди гостей леди Тансор на званом ужине. Несомненно, она также считает, что горничная миледи находится в одном с ней положении, но у меня есть для нее сюрприз.
— О, — говорю я с простодушным недоумением, — разве миледи не сообщила вам?
— О чем?
— Что мне велено присутствовать с ней на ужине. Я бы не упомянула об этом, когда бы не думала, что вы и без меня знаете.
