Когда лохань наполнилась на три четверти, а огромная лужа в углу затёрлась, слуги удалились с чувством выполненного долга и увели за собой довольную невесту, деликатно прикрыв дверь и оставив меня один на один с «купаленкой». Над водой медленно клубился куцый парок, по комнате расплывался характерный запах гниющей тины. Я скривилась и ухватила с подоконника утренний тазик. Лезть в бадью, в которой захлебнулся и уже начал разлагаться памятный жук, я не собиралась, даже зная, что её очень старательно скребли все представители дворовой челяди поочерёдно. Тем паче, по запаху сразу стало ясно — сколько ни чисти, чистым не станет. Затаив дыхание, я заглянула внутрь. Вода уже стала мутной сама по себе, а на поверхность повсплывали какие-то ошмётки. Я невольно посочувствовала жуку. Ему наверняка было гораздо противнее, чем мне, ведь ещё и захлёбываться пришлось. Брр!
Я вцепилась в тазик, желая убедиться, что он вдруг не исчезнет, оставив меня наедине со страшной лоханью. Тазик милостиво никуда не делся, был донесён до лавки и благополучно наполнен водой из вёдер. Я щёлкнула заколкой, запустила пальцы в пыльные космы, хорошенько их встряхнула и перекинула вперёд — навстречу чистой воде. Что-то шершавое стукнуло по переносице. Я скосила глаза. Шишка. Вот зараза. В таком положении перекинутой на спину она явно не удержится. Надо что-то придумать.
Мысль о том, чтобы снять бабкин оберег я отвергла сходу. Дома, идя в баню, я завязывала шнурок с шишкой на запястье. Всё равно намокнет, хоть на руке, хоть на шее, зато мешать будет меньше. Бабка не возражала. Сейчас же я не собиралась мыться целиком, но лицо и руки так и так будут мокрыми. Ходить потом с сырой шишкой на груди (давешние царапины только-только начали подживать), на запястье (гляньте на это диво, а где же трава за воротом?!) или на спине (госпожа ведьма, а что это у тебя — ведьминский горб растёт и потеет?) мне совершенно не хотелось. Можно было ещё привязать на ногу, но эта мысль меня даже рассердила. Я на секунду представила, насколько глупо буду выглядеть со стороны, привязывая проклятую шишку куда бы то ни было. Да леший с ней! Бабка так и не сказала, от чего бережёт этот убогий талисман, и сейчас я как никогда живо воображала, что надо мной просто зло пошутили. Нацепила мне на шею этот лесной мусор, запугала непонятными предостережениями и была довольнёшенька. В то, что она стала бы что-то замалчивать о настоящей угрозе, я всё-таки не верила. Пускай отношения у нас были не простые, и родственной теплоты в них на молочную крынку не набралось бы, но уж смерти-то бабка бы мне точно не пожелала. Зато пошутить таким манером — запросто… А я-то, дура, уши развесила, столько времени с этой шишкой бегала, как с писаной торбой… Пока жива была бабка — под её строгим приглядом, а потом — в память. Теперь хватит. Пора перестать верить во всякие глупости.
Я попыталась снять шерстяной шнурок, не развязывая, но, видимо, в прошлый раз затянула слишком коротко, так что голова никак не пролезала. Пришлось потратить какое-то время и один ноготь на маленький тугой узел. Наконец, противостояние завершилось в мою пользу, и я поискала взглядом, куда можно пристроить «ожерелье». Вообще-то, горизонтальных поверхностей в комнате хватало, но внутренне я всё равно побаивалась, что может произойти что-то жуткое, если я, раз уж вообще сняла, положу оберег дальше, чем на шаг от себя. В итоге местом кратковременного хранения был избран пол.
Крепко сжимая в обеих руках концы шнурка, я подошла к распахнутому окну и выглянула во двор. Навстречу мне приветливо шелестел сочными зелёными листьями куст малины, своим присутствием исключая возможность бесшумно подобраться снаружи. Дальше шёл высокий глухой забор, отделяющий сад от соседнего дома. Но я всё равно задёрнула занавеску. Вернувшись к тазу, сделала глубокий вдох, наклонилась, положила шишку на пол и медленно разжала пальцы, выпуская концы шнурка. Ничего. Я медленно разогнулась, настороженно прислушиваясь и оглядываясь по сторонам, готовая в любой момент улицезреть неведомых врагов, пришедших по мою душу, и обороняться прихваченным за краешек тазом. Ничего. Знойная дневная тишина была непоколебима. Или враги увязли в ней, как мухи в смоле, или мне пора прекратить изображать радикулитную и заняться делом. Ничего.
Да, у старой травницы определённо было специфическое чувство юмора…
Мыло хорошо пенилось и приятно пахло цветами. Наверняка оно делалось как-то иначе, чем то, которое я покупала в селе по соседству. Тамошние мыловары были ярыми приверженцами традиции смешивания животного жира с печной золой. Весело мыча себе под нос, я кувырнула использованную воду из таза в лохань (запах тины резко усилился, пенные островки пугливо заколыхались в окружении дрейфующей гадости) и приступила к тщательному полосканию в остатках воды из ведёр.
