Через мгновение он почти протрезвел и был возбужден, как шестнадцатилетний подросток. Карло рассмеялся, встал с шезлонга и обнял Марианну.
Держась за руки, они быстро пошли к пляжной кабинке, и как только оказались внутри, Марианна сняла передник и распустила волосы. Карло разделся, лег на топчан и протянул к ней руки.
— Ma jolie, ma belle… — шептал он, улыбаясь и заново открывая для себя, как необыкновенно красива эта женщина. Расстегнув платье, Карло уткнулся лицом в ложбинку между ее грудями, и блестящие мягкие волосы рассыпались, накрыв их темным покрывалом. Марианна опустилась на него, живо откликаясь на каждое прикосновение. Карло впервые подумал: возможно, вовсе не его вина, что Сюзанна — единственная женщина, с которой он потерпел неудачу.
Карло и Марианна всегда подходили друг другу, но сейчас страсть захватила его полностью, как никогда прежде. Он быстро достиг экстаза, застонал от наслаждения и, задыхаясь, прошептал:
— Прости меня, я был…
Марианна любовно коснулась пальцами его губ и мягко сказала:
— Не надо. У нас с тобой вся ночь впереди.
Они уснули обнявшись. Голова Марианны покоилась на его плече.
Марианна проснулась внезапно. Что-то случилось. Что же ее разбудило? Она прислушалась. Да, в большом доме звонил телефон. Обычно его здесь не слышно, вот только ветер… Она быстро встала и включила в розетку параллельный аппарат. Судя по атмосферным помехам, звонили издалека. Обернувшись полотенцем, она принесла аппарат Карло. Ему передалось ее волнение.
— Да, да, это я, — пробормотал он и перешел на итальянский. Марианна наблюдала за ним, и на душе у нее становилось все тревожнее.
Карло положил трубку дрожащей рукой и потянулся за сигаретой.
— Произошел несчастный случай.
— Сюзанна?
— Сибилла, — ответил он. — Сибилла умерла.
Под балконом тихо скользила по каналу лодка. Карло допил остатки бренди и заставил себя вернуться к настоящему. Зачем думать о том, что могло быть, если бы?.. Он поступил именно так, а не иначе и потерял Сюзанну. А теперь еще и дочь.
Карло вспомнил одну строчку из письма Франчески, огорчившую его больше, чем все прочее. Дочь собралась замуж за Майкла Хиллфорда, племянника леди Джейн.
«По-моему, тетушка Майкла, — писала Франческа, — в восторге от нашего решения».
Жози и Августина поднимались в гору. Их путь лежал мимо убогих лачуг. Во дворах не было ни травинки. Там хрюкали тощие черные, почти одичавшие свиньи. Казалось, мухи здесь особенно назойливы, а жара — совершенно нестерпима. Августина, старая, но еще не дряхлая, остановилась передохнуть. Ее седые волосы, заплетенные в косы, были уложены вокруг головы. В сумке она несла травы, собранные в лесу, и надеялась излечить ими свою дочь Марианну. Августина слыла колдуньей, и о ней ходили легенды. Бывало, своими настойками и заклинаниями она поднимала людей, уже стоящих одной ногой в могиле. Но на этот раз травы и коренья, свечи и курильницы, молитвы и заклинания не помогали, и Марианне с каждым днем становилось все хуже.
Августина родилась в одной из самых почитаемых семей на Гаити. Муж ее был замешан в неудавшейся попытке свержения местного диктатора, и ему пришлось уехать отсюда. Жози как-то спросила, почему Августина не отправилась к мужу в Чили или к своим братьям в Америку.
Старушка указала на жалкие лачуги.
— Муж не мог оплатить мне поездку по морю. К тому же мое колдовство и магия нужны здесь. Вот Марианна — другое дело, она всегда хотела уехать.
— Почему?
— Надеялась заработать в Нассау и перебраться к отцу в Чили. Но вместо этого в один прекрасный день вернулась домой, держа тебя на руках.
Жози размышляла о том, что знает Августина об обстоятельствах ее рождения. По словам Марианны, самый страшный грех на Гаити — рождение ребенка вне брака. Чего бы ни достиг впоследствии этот несчастный, от клейма бастарда ему не избавиться никогда. Семья Лапуаре гордилась своими древними корнями, но Жози, не имевшая отца и наполовину белая, стала для всех позором. Теперь, увидев, из какого ада сбежала мать, Жози почувствовала к ней сострадание.
Едва они прибыли на Гаити, она сама испытала непреодолимое желание немедленно уехать. Вопиющая нищета причиняла Жози почти физическую боль, а после роскоши Венеции казалась нереальной. Но Марианна умирала и не собиралась покидать родной дом. Ее не удавалось убедить в том, что медицинская помощь на острове крайне примитивна. Она смирилась со своей участью, ибо верила в судьбу, и хотела лишь одного — избавиться от боли.
Августина, относившаяся к врачам с подозрением, обрадовалась, что дочь отказалась от них. Старуха дорожила своей репутацией самой всесильной колдуньи на острове и не желала видеть в своем доме людей, которых считала шарлатанами. Но несмотря на все ее усилия, Марианна худела день ото дня все больше, временами стонала от боли и уже едва ли сознавала, что мать пытается ей помочь. Старуха произносила заклинания, поила дочь отварами из трав, но боль притуплял только морфий. Врачи прописали его, поняв, что Марианна безнадежна.
