Они оказались в небольшом зале, полностью лишенном мебели. Только плетенные из соломы циновки покрывали пол, расчерчивая его на квадраты. В десяти шагах от входа высился небольшой помост, огороженный белой бумажной ширмой. За ним тускло отсвечивали желтизной щели в стене, отделявшей таинственную комнату от гостевого зала, – вместе со светом просачивались также приглушенные голоса и звуки музыки.
Герцог, будто зная правила местной игры, опустился на колени, в точности как их провожатая ранее, и замер. Юстас тут же последовал его примеру. Олонка задвинула за ними расписные двери, отсекая зал от внешнего мира. Семенящим шагом, от которого даже не колыхались многочисленные складки ее наряда, она приблизилась к ширме и, скрывшись за ней, зажгла невидимую лампу. На белой бумаге проступила не одна, а две тени.
Фигура, сидевшая по центру, тут же приковала к себе внимание путников – в одно мгновение стало ясно, что именно на встречу с ней они спешили от самой границы. Да что там – она была целью всего долгого пути из Кантабрии, от самых границ Хестенбурга и до порога этого чайного дома.
Силуэт выглядел грудой тканей, сложенных конусом, из которого фантастическим цветком прорастала женская голова, казавшаяся непропорционально большой из-за нагромождения кос, валиков и гребней. Со смертоносно длинных шпилек свисали тонкие цепочки, сплетаясь металлическим кружевом. Казалось, сидящая за ширмой была кем угодно, только не человеком. Незнакомка подняла руку, являя очертания острых и длинных ногтей, и подала знак помощнице.
Их провожатая очутилась сбоку от бумажного экрана и приняла такую же позу, что и все в комнате. Госпожа заговорила по-олонски. Голос у нее был довольно высок, к тому же говорила она немного в нос, а интонации переливались, в точности как странная музыка за стеной. Когда она умолкла, слово взяла вторая девушка, оказавшаяся переводчицей.
– Я люблю это место, – отстраненно начала она, глядя мимо Юстаса и герцога. – Люблю слушать и быть невидимой. Раньше мне доводилось бывать здесь, когда в зале коротал вечера простой народ. Зимой, когда распаляли жаровни и чай был обжигающим, здесь и зерну было негде упасть. Позже я поняла, насколько это неосмотрительно. В конце концов, меня могли убить или, что хуже, похитить. Но время глупости прошло – за стеной веселятся и тискают девиц мои солдаты. Мне нравится называть «Дом Цапли» своей второй резиденцией.
Юстас поймал себя на том, что не дышит.
– Добро пожаловать, – так же равнодушно заключила переводчица.
– Ваше Императорское величество. – Герцог склонился так, что пряди его седой шевелюры на миг коснулись циновок. – Для нас огромная честь быть принятыми вами.
После того как первая фраза была передана императрице, герцог взял на себя смелость заговорить по-олонски, но почти сразу его прервали.
– Ваше произношение оскорбляет слух госпожи, – извиняющимся тоном произнесла их провожатая. – Поэтому она требует, чтобы вы продолжали на родном языке.
Юстас отметил, как покраснела и напряглась шея герцога от унижения. Сам он привык считать Фердинанда авторитетом во всем, что касалось дипломатии, но здесь просчет был налицо: как бы герр Спегельраф ни поддерживал знание языка, без практики оно безнадежно увяло.
– Тогда, с вашего позволения… – Фердинанд с усилием выпрямил пальцы на коленях и продолжил: – я прибыл в Олонскую Империю, чтобы предложить императрице свои услуги в качестве дипломата и регента Кантабрии.
– Что за вздор! – Юэлян фыркнула за ширмой, голос же переводчицы оставался бесцветным. – Во-первых, мне известно, что никакой вы не регент, а только отец короля, дни которого сочтены из-за болезни. От лица Антуана Спегельрафа правит его жена. Во-вторых, с чего вы взяли, что я нуждаюсь в ваших услугах? К чему мне безземельный старик, когда в моих руках целая страна?
– Вам не принадлежат ни эта страна, ни дворец, в котором вы скрываетесь от мира, ни даже земля, на которой он стоит. Строго говоря, даже этот чайный дом – не ваш. И вы знаете причину.
Хотя Юстас и герцог не могли видеть лица Юэлян, вся ее поза говорила о том, что она поражена и оскорблена до глубины души. За стеной грохнули хохотом солдаты императрицы, будто могли слышать беседу в потайном кабинете.
– Вы, должно быть, отчаянный человек, раз позволяете себе говорить подобное. Сейчас весы моей воли склоняются в сторону вашей казни.
Выражение лица герцога едва заметно изменилось. В холодных глазах отражалась геометрия чуждой обстановки, но спина, привыкшая к горделивой осанке, будто налилась сталью и плечи перестали рабски тянуть голову к земле. Андерсену даже показалось, будто он перенесся за собственный стол, через который привык взирать на партнеров и просителей. Судья почувствовал себя на своей территории.
