В голове пронеслось: «Нет!» Но когда она попыталась произнести это вслух, то Хорхе только скользнул языком по ее небу. На вкус он был как абрикосовое вино и табак. Огонь опалил Луизу снизу доверху, окончательно затуманив мысли, вытеснив память о Густаве, который воспользовался ее чувством вины и привязанностью. О том, как ее касались в первый и последний раз. Она поймала себя на том, что уже обнимает Хорхе за шею, повиснув на нем, а он покрывает торопливыми поцелуями ее горло, бормоча что-то неразборчивое.
Они уже стояли довольно далеко от костра, укрытые плотной тенью кипарисов, и никто не мог увидеть их. Спиной Луиза чувствовала шероховатость древесного ствола.
– Не надо, – наконец выдавила она.
Хорхе, должно быть, принял ее слабый голос за одобрение. Тогда она повторила на иберийском. Он только усмехнулся и поцеловал ее снова.
– Нет, я не могу!
– Женщины всегда сначала говорят «нет».
Насмешливый тон юноши окончательно отрезвил Луизу, и она толкнула его в грудь. Олле никогда не сказал бы ничего подобного.
Как она могла позволить себе забыть о нем хоть на минуту? Как она могла забыть о самой себе? Ее, как простую крестьянку, увлекли в сторонку и прижали к дереву! И она позволила.
– А я не женщина. Я невеста мертвеца! И буду ей, пока мой жених не вернется.
Хорхе стоял перед ней, опустив плечи и слегка покачиваясь. Лохматый, черноглазый, он напоминал вороненка: еще не вполне оперившийся, чтобы стать красивой гордой птицей, чьи черты уже можно угадать. Луиза снова вызвала в памяти образ Миннезингера, и ее сердце болезненно дрогнуло.
– Я бы убил тебя прямо здесь. Ты посмеялась надо мной! Сначала целовала, а теперь…
Луиза только пожала плечами, поправляя шнуровку на рубашке. Кто действительно хочет убить, не говорит об этом.
– Я ухожу. – Она огляделась, но нигде не обнаружила черной шали. Видимо, обронила ее раньше.
– Нет, стой. Я бы не… Проклятье!
Осторожно, опираясь на деревья, чтобы не споткнуться в потемках, Луиза двинулась на свет костра.
– Твоего жениха уже съели черви! – кричал Хорхе ей вслед. – А я живой! И я здесь!
И разразился горькой бранью.
Может, ей и показалось, но раздался звук, будто ударили кулаком по коре.
Луиза не стала возвращаться к костру, куда непременно пришел бы и Хорхе. Вместо этого она отправилась прямиком в дом Венделя, где ее ждали чистая постель и тишина. Всю дорогу до дома ей казалось, что кто-то идет следом, но девушка не стала оборачиваться. Поцелуи горели на коже свежими ссадинами.
На кухоньке, как маяк в ночи, горел слабый огонек. Он будто говорил о том, что кто-то ждет ее, несмотря на поздний час.
Доротея и впрямь не спала. Но, когда она отворила дверь, на ее лице не было обычной мирной улыбки. Она быстро ощупала взглядом тьму за спиной Луизы и втащила девушку в дом.
– Что-то случилось?
– Иди сюда. – Иберийка еще раз воровато выглянула в окно, будто боялась, что Вендель может вернуться в неподходящий момент. Наконец она достала из большого кармана передника сложенный вдвое конверт и вручила его Лу. – Это тебе.
– Откуда? Кто его принес?
Но Доротея не ответила, только криво улыбнулась и прижала палец к губам – мол, секрет.
– Прочти у себя. И никому не показывай.
После такой рекомендации Луиза еле дождалась момента, когда смогла запереться в своей комнатке, выкрутить фитиль лампы и ножом вспороть бумагу конверта.
Сначала она не поняла, что за ровные столбцы цифр вперемешку с буквами выстроились перед ней, сливаясь в своей монотонности и бессмысленности. Через несколько минут она догадалась – расписание. Точное расписание поездов и судов иберийской торговой компании, чье название изящным шрифтом было пропечатано вверху каждой страницы.
Но зачем ей это? Похоже на бред сумасшедшего.
На обороте одного из листов она обнаружила единственную мелкую надпись на кантабрийском, сделанную от руки:
Как образованный человек, человек непростой и весьма переменчивой эпохи, Юстас не раз задумывался о собственном жизнеописании. Когда-нибудь, когда сомнения и свершения останутся позади и он лицом к лицу встретит плоды своих деяний, будучи при этом достаточно мудрым и непредвзятым, то возьмется за бумагу и прочертит на ней свой путь.
В то же время Андерсен понимал, что далеко не каждый день и даже месяц достойны того, чтобы остаться в истории. Пусть выпадут в небытие часы, проведенные за книгами о законах, сны, дороги, слепое копошение в служебных бумагах. Пусть белым пятном останутся растянувшиеся на века дни ожидания в здании имперской заставы.
Он хотел бы начать описание олонской главы своей жизни с того мига, когда сквозь затхлый воздух атласной лентой к нему протянулся сладковатый запах можжевеловых курений и раздался шорох шелковых шагов.
