Запрокинув голову назад, закатывая глазки, часто моргая, восклицает эта маленькая девочка, испуганно сжавшись и напрягшись у меня на руках.
«Как здорово с тобой, друг!»
Говорит она, эта девочка, несмело стоя предо мной, покачиваясь от этой карусели (в далёком прошлом, в один из знойных летних дней), и мне хочется плакать. Просто так. Потому лишь, что меня любят такой чистой, невинной любовью…
В то время, как я со всеми ними дурачусь и играю, щекоча их и обнимая, в моих ушах барабанные перепонки резонируют от бушующих волн, сообщая моему головному мозгу звуки: музыку, слова – свирепствующие, злобные, с хищным оскалом, воспалёнными дёснами и с пеной, стекающей с губ…
I hate my life and I hate you,
I hate my wife and her boyfriend, too!
I hate to hate and I hate that,
I hate my life so very bad,
I hate my kids, never thought
That I'd praise abort!
Ревёт гитарный риф, барабаны долбят на фоне, а солист щедро сыплет ненавистью в злобном самообожании, щедро изливая из себя всю желчь и смуту, накопившуюся и вскипевшую в его чадящем нутре.
Забавно, не правда ли, во время игры с детьми прослушивать воспевания абортов, хвалу им. Глядеть на лучащиеся лица ребятни, слышать их смех сквозь тяжёлый рок, голосящий невоздержанно о кровавых убийствах нерождённых младенцев посредством щипцов, отламывающих, отрывающих от них части их тел в утробе непутёвых самок…
Однако порой это бывает гуманней. Как бы то кроваво ни выглядело на операционном столе хирурга: все эти лилово-красные ошмётки, похожие на куриные потроха; выдернутые, непринуждённо оторванные ручки и ножки, исковерканные, с остатками сухожилий, болтающимися, как сопли… а в довершение: голова этого истерзанного существа, маленькая, ущербная, деформированная, смятая под нажимом щипцов доктора; красная голова гуманоида, нечто из темноты, склизкое и мокрое, лежащее на серебристом медицинском металле в кучке прочих костей и мяса.
… Девочки лучше мальчиков. Они умнее. Они добры и дружелюбны. Они красивы. Тогда как мальчики – сущие выродки, бешенные шавки, которым лишь бы что сломать или искалечить. Эти сучьи выблядки порой хотят порвать мои меховые перчатки, тянут их изо всей своей жалкой силы, иссыкаясь в потугах причинить мне вред. Пинают сзади и разбегаются гомоня и хихикая. В игре «летела корова» рвутся как можно сильнее ударить по моей руке; толкаются, дерутся, ругаются и орут, как дикари. Протягивают свои ручонки для рукопожатия, и, когда я им их жму, резко дёргают, так что иногда с меня чуть ли не слетает голова. И в один из мигов мне это надоедает…
… я протягиваю руку для рукопожатия, великодушно, со всей своей добротой – и меня дёргают вперёд, насмехаясь над моим добросердечием, вытирают ноги о мою вежливость и любовь к ним… что ж… он сам напросился, эта злонравная нечисть, чью ладонь я хватаю в бешенстве и сжимаю с силой, так что чувствую, как та хрустит под моим давлением. Вижу в иллюминаторе своей пасти, как этот маленький бесёнок стонет от боли, усравшись от страха, смотрит на меня удивлённо. Наигравшись в карательную десницу, я отпускаю его, и он уходит, обиженный, испуганный… и больше уже никогда не появляется. Вместо него приходит ласковый и дружелюбный, другой
Они пинают костюм сзади. Я хватаю их и говорю в гневе, что оторву их поганые ноги к чёртовой матери, если ещё хоть раз они осмелятся это вытворить!
Самых наглых, которые не исправляются даже после и той шоковой терапии силы, когда их косточки трещат в моих меховых лапах, – их я ошпариваю беспощадным матом, какой только можно себе вообразить во всём многообразии вариаций его классических единиц. И только это хоть чуть-чуть на них действует. Собаки Павлова, наученные в своих неблагополучных семьях подчиняться лишь грубой матершине.
Раньше я этого не делал. Я терпел, думая, что моё это смирение внушит их душам добродетель; что им надоест причинять зло всему, что их окружает; надеялся, что моя ласка и любовь выест в них этого чёрствого червя жестокости и тяги к разрушению и причинению кому-то боли. Но эта мразь нисколько не желала исправляться. Даже и девочки (здесь не куртуазный роман) доводили меня до того, что вскипев от психа, я хватал их и тряс, внушая разгорячённо голосом изувера простые истины человечности языком, единственно понятным этим мещанским отпрыскам. Наследники дурноты вкуса и жлобства, грубости и невежества. Дети спальных районов, обречённые на судьбу бессмысленного и рутинного лакейства: ежедневно вижу эту погань, чьи интересы ограничиваются пивнушкой и просмотром вечерних телешоу. Вижу этих подрастающих загаржных шлюх, малюющихся без меры дешёвыми румянами и тушью; тупых, без притязаний, но с каким-то странно завышенным чувством собственного достоинства. Но то не достоевщина – то лишь высокомерие безмозглой потаскухи. Вижу шпану, чьё небезызвестное будущее написано на их лицах, лишённых и тени интеллекта.
