И кто знает… очень может быть, что все эти агнцы, снующие вокруг – смеясь и ликуя – благоговея пред моим игровым менторством, вырастут и станут именно такого рода отбросами… не имеющими ни ценности, ни цели.
Я терпел их грубость, неуважение к своим чувствам; я терпел этих злых детей, проглатывал обиды, желая придушить каждого, кто позволял себе пнуть мой священный доспех, духовную оболочку перевоплощения… терпел, убеждая себя в том, что индифферентность поможет в научении этого испорченного, порочного поколения посредством обратного по установке ответа, ответа лаской и доброжелательностью. Но и об это –
«Плевать! Просто нет никакого смысла!»
И я орал на них, покрывал отборным матом, и, увы, только это и срабатывало.
Я понял, что мне их не исправить, мне – паллиативу, гомеопатии их бытия, поскольку в атмосфере злонравия они пребывают бо́льшую часть своей жизни, обитая в своих ущербных семьях и кругах знакомств, и их нравственное извращение неумолимо, неприостоновимо и неизбежно. И перст указующий направлял мои мысли в русло безразличного прагматизма и рациональности, по которым оптимальным футурологическим решением этой гуманитарной проблемы было –
«Ох, – прерывает меня, иронизируя, мой друг-порнограф, уплетая салат, – наш мизантроп опять начал вдаваться в свою селекционную теорию. Вот не было б меня, кто б тебя останавливал?»
«А зачем меня останавливать?» – начинаю я хрустеть сырными крекерами, запивая те газировкой.
«А затем, что если тебе позволить и дальше распространяться на эту тему, ты под конец оставишь не золотой миллиард, а в лучшем случае финишируешь с золотой сотней!» – умолкнув, хрустит он салатом с морковью и капустой, сбрызнутыми растительным маслом и лимонным соком.
«Ну, что верно, то верно,» – пожимаю я плечами.
После съёмок мы решили продолжить мою для писателя экскурсию тем, что заскочили в кафе, которое находилось неподалёку от того белого ангара, пару часов назад гремевшего тяжёлым роком вперемежку со стонами. Я; собственно, – писатель, мой друг-режиссёр, парень-актёр, девушка-актриса и один из операторов.
Сидим на диванах и болтаем о том, о сём, хрустим салатами и прочими закусками, отправляем в зевы наших ртов канапе на шпажках, обращая мясо дичи, рыбы, мягкие сыры и овощи с фруктами в густую полусухую кашицу, которую сложно проглотить. Проталкиваем эти комья газировкой, водой и вином дальше по горлу и чувствуем, как этот распирающий наши гортани ком ползёт медленно по пищеводу вниз. Пьём и пьём, пока не испытываем облегчение от того, что этот обслюнявленный и частично переваренный сгусток плохо пережёванной пищи канул в кислотно-щелочную Лету наших желудков.
«Ты ещё скажи, что не согласен со мной! – говорю я – Сам, пока те двое миловались под “Rammstein”, гундел о своих этих достойных и недостойных, тупых и умных!» – я продолжаю жевать, попивая колу, истирая эмаль зубов от непреодолимого желания поскрипеть челюстями.
«Да нет, согласен. Абсолютно. Но надо ж мне как-то над тобой поизгаляться, согласись, – хохотнул мой друг. – Но вот знаешь, в чём загвоздка?»
«И в чём же?»
Кроме писателя, увлечённо следившего за сутью нашего диалога, нас как будто бы никто не слушал. Все ели и пили. С особым аппетитом, конечно же, девушка-актриса, не евшая, бедняжка, почти двое суток, дабы её кишечник был полностью чист перед съёмками. Есть, бесспорно, и такие жанры, в которых актрис заставляют есть как можно больше за пять-шесть часов перед началом сцены; порой это бывает и что-нибудь сильно просроченное, дабы в желудках у них всё забурлило; но чаще всего это – пища, богатая клетчаткой, дабы гадостность конечного ролика была максимальной. И на таковую продукцию существует свой спрос…
«Нюанс в том, что зефирка тебя может легко обмануть».
«Во-во! – подключается к разговору парень-актёр, выпрямившись на диване и дожёвывая курицу с ананасами. – Ты ж не можешь, – вытирает он блестящие от жира губы салфеткой, – точно предсказать всё то, что произойдёт в жизни того или иного маленького подонка, так ведь?»
«Ну да, ты прав, – соглашаюсь я. – Возьми хоть меня: мой манифест по своей сути исключает существование даже своего создателя, то есть меня».
«Ха! – попивая мартини, восклицает довольный актёр. – Вот видишь!»
