Моё знакомство с собственными улицами, на которых я прожил семнадцать лет и совсем, как оказалось, их не знал, было чрезвычайно познавательным. Костюм хомяка свёл меня со многими детьми, практически со всеми; с их родителями, сдружил меня с ними. Маска давала мне возможность беспрепятственно вглядываться в лица и фигуры всех меня интересующих прохожих, чем я часто и развлекал себя в минуты какого-то странного знойного забытья и в тумане своего дыхания наблюдал скрытым во тьме созерцателем чужие достоинства и уродства. Редко моё внимание было сладострастно привлечено к женским и девичьим прелестям, игриво являющимся на обозрение из глубоких декольте или выделяющимся, чётко очерченным, светотенью. Да, это могло быть порой занимательно, но в очень редких случаях. В большей степени мне попадались в пастийный обзор едино лишь пресная серость и сущее безликое ничтожество. Увы и ах. Но на уродства мне чрезвычайно везло: они были представлены богатым раздольем, целым кошмарным цирком. Господа хорошие могут плюнуть мне в лицо злобным восклицанием о моём уже перешедшим всякие границы скотсве, и будут, наверное, в какой-то степени их суждения истинны. Однако право насмехаться без зазрения совести над чужими телесными недугами, недостатками я получил в тот момент, когда прозрел в отношении людской натуры, когда многие пожелали самоутвердиться за мой счёт, унизив меня своим презрительным взглядом, фыркая, плюясь; и всего-то по причине того, что я предложил им взять из моих рук рекламный лист. Мне незаметны родимые пятна тех, кто принял буклет, кинув его в свою сумку. Но ни одно родимое пятно ни одного того выродка, что отказался, не останется не замеченным моим цепким, педантичным вниманием; ни одна громадная уродливая родинка, хромота, отсутствие нескольких зубов, неправильный прикус – в общем, ни один оскорбивший меня косорылый урод не останется не осмеянным мной. Так я себе провозгласил в тот момент, когда это случилось впервые: когда женщина с лиловым пятном на пол-лица, помотав отрицательно головой на моё приветствие, взглянула на меня, вложив в этот взор всё своё пренебрежение, которое она когда-либо испытывала по отношению к кому-либо в своей безрадостной жизни безобразного чудовища…
Но самой замечательной фигурой во всём том скопище генетических несовершенств являла собой одна прожжённая пьянь, утратившая вконец человеческий облик. На сегодня, когда я стою на балконе, облокотившись о перила и смотрю вниз, вдыхая прохладный воздух, наслаждаясь им, она наверняка уже сдохла. И жаль, увы, что учёные не забальзамировали её, этой фарсовой пародии на женщину, труп и не оставили потомкам для эмпирического обозрения на потребу развлечения. Она представляла собой кошмарное зрелище: небольшой рост; кривые зубы, сильно выдававшиеся перёд, что смахивало на челюсть пираньи; сморщенная кожа; всклоченные, грязные волосы, собранные в небрежный хвост; но самое главное – её глаз, будто высосанный из глазницы мощным, озверевшим пылесосом, огромный, всегда гноящийся глаз, красный, воспалённый – завораживающее зрелище. На ум сразу приходят те бешеные, пучеглазые, маленькие собачонки…
Одно время мне часто приходилось наблюдать ещё одну чрезвычайно неприятную фигуру, в чьей, наверное, жизни в какой-то степени был повинен именно я. В смысле её наличия.
