Зершторен полностью

… есть у нас цель! – говорю себе, ворочаясь, зажимая голову подушкой, стискивая зубы; но мы с тобой не Дэдпул: мы не имеем исцеляющего фактора, – коверкаю я грамматику, – и нам уж точно не справиться с той чёртовой дурой, которая засела у нас в башке. Опухоль не рассосётся в мозгах волшебным образом уже никогда; и уж никак не будет изощрённым дополнением к нашему хлёсткому образу наёмного убийцы-психопата и весельчака… мы можем, подобно Уэйду Уилсону, нести чушь и околесицу… но рано или поздно тот маленький сосудик лопнет и зальёт наш драгоценный мозг кровью… – читаю я себе утешительную речь о будущем бытие. Легчает. Оставляя по себе лишь заупокойный звон в ушах; говорят: это верный признак опухоли слухового нерва… потрясающе, ещё этого не хватало. Но всё затихает.

Заставляю себя встать и наконец собраться и утереть сопли, слюни, которые, кстати, действительно виснут с подбородка мутными жилками. Отираюсь простынёй кощунственно и варварски. И дышу. Пытаюсь отдышаться. Благостное мне напоминание о том, что именно это меня и свалило тогда в костюме на улице. Мне благовест лучезарный, возвещающий о краткости всего того мне уготованного срока. О моих обречении и тотальной безнадёге. Наконец приходит ко мне понятие того, что́ со мной произошло: атака боли и искр, потеря сознания, кошмары – забыл принять лекарство. Чёртов ты миллеровский резонёр²⁰.

Открываю тумбу у кровати, достаю флакончик с таблетками. Иду в кухонную часть. Наполняю стакан водой из-под крана, мутной, белёсой; осадок гравитацией тянет на дно. Проглатываю, обильно запивая, пару белых таблеток, царапающих горло. От воды подташнивает и мутит. Пытаюсь отдышаться…

Да-а, целый месяц мы уже ничего не читали, не писали, ничего не делали, кроме как водили туристов по съёмкам да валялись в полубреду от головных болей и побочных эффектов от таблеток и прочей дряни, что прописал доктор. Размышляю, массируя по привычке от нечего делать пенис с мошонкой, возвращаясь на природные и сущностные круги своя: шикарное времяпрепровождение – полный застой. Хотя, по сути, у большинства людей жизнь проходит именно таким бессмысленным чередованием безделиц и глупости. Но то мне не утешение. Пусть другие делают, что им вздумается, но нам до́лжно иное – убеждаю я себя в очередной раз… и не могу с сумбуром в мыслях не согласиться с этим упрёком, чувствуя, как фаллос твердеет в ладони, устремляется всё выше и выше, и чувствуя, как холод морозит ноги, бёдра, спину, от чего волоски по всему телу встают дыбом.

И снова же вопрос: что тогда нас отличает от всего того люда, нам опротивевшего? Дрожим ли или право имеем?

Имею ли право? Да к чёрту бы все эти права! Я – само это право. Я царь и Бог. Дарующий бытие и им же являющийся.

Я должен написать хоть что-то. Я не настолько отупел от той штуки в моей башке, что давит на мозги, чтобы не понимать того, что великий роман мне уже не написать, но хотя бы эссе, этюд, поток сознания описать свой, дабы Горацием оставить по себе хоть что-то, иносказательный памятник, и не сдохнуть безвестно, бессмысленно и бестолково, как всё то отрепье, вокруг обитающее и пускающее свои вонючие слюни.

«Мы все умрём. Цель не в том, чтобы жить вечно. Цель в том, чтобы создать то, что будет жить вечно»²¹.

Пора бы уже перестать страдать по этому скорбному поводу, собраться и сделать уже попытки к тому, чтобы вернуться к той, нормальной жизни, в состояние продуктивного дискомфорта. Иначе эта губительная свобода нас уморит окончательно, и когда-нибудь этот беспробудный сон окажется вечным, – дискутирую я с собой, поглаживая член и тестикулы, стоя позирующим Аполлоном пред распахнутой дверью балкона.

Хоть и метафорически, но мы обретём с тобой бессмертие.

… Сидя за столом, положив на него локти, пытаюсь собраться с мыслями. Воображаю самого себя, как если бы сторонним наблюдателем смотрел со стороны, на погрустневшего, задумавшегося. Представляю то паззлами, раскадровкой комикса обо мне, где сначала общим планом оговаривается композиция, часть моего унылого и тёмного жилища со мною, которого окружили, сидящего, ссутуленного, эти блёклые предметы быта. А затем внимание всё привлечено именно и лишь ко мне, к моему лицу, взгляду, сосредоточенному на чём-то в пространстве, на чём-то, что неведомо ни сценаристу, ни художнику, ни, тем более, читателю; то лишь намёк; мелкий штрих, который, возможно, незамеченным канет и забудется тут же и сразу же, стоит только явиться следующему кадру – абстракции, очерчивающей мои нерациональные процессы мысли. Где заключённые в прямоугольники будут витать надо мною, соседствуя и окружая, слова, изобилующие фигурами речи и тропами, слова, согласные с потоком моего взъярившегося сознания. Будут пузыри – баблы – скакать то тут, то там в этой агонии красок Дэль’Отто, наполненные чернилами в ипостаси символов; облачка, тянущиеся из моих висков, лба или затылка.