Жало белого города полностью

Я взял планшет, взглянул на клавиатуру. Надо было набрать всего пять букв, но это было непросто. Я не знал, не слишком ли я хрупок, чтобы спокойно принять известие о смерти Альбы. Возможно, именно поэтому Эстибалис ничего мне про нее пока не сказала.

– Сынок, хочу чего-нибудь съесть; могу я вас оставить ненадолго? – прервал нас дедушка.

Я кивнул, только сейчас обратив внимание на темные круги у него под глазами. Герман поцеловал меня в лоб, что выглядело весьма мелодраматично, учитывая, что мы были не одни, и отправился вместе с дедушкой. Оба явно потеряли несколько килограммов.

«Боже, что я с ними сделал», – подумал я.

Мы с Эстибалис остались одни.

Сядь рядом, обними меня, – написал я ей.

– Да, конечно. – Она вздохнула и взгромоздилась на узкую больничную койку, улеглась рядом и прильнула ко мне своим маленьким телом. Эсти спасла мне жизнь, и это не просто слова.

Что с Альбой? – наконец осмелился написать я спустя некоторое время.

– Нашему начальству очень повезло, Унаи.

Я внимательно посмотрел на нее, не понимая.

– Этот ублюдок, ее муж, вколол ей рогипнол, как только они приехали в Очате, затем засунул в рот пчел и заклеил изолентой. Но услышал шум на первом этаже и бросил ее во дворе, когда она перестала двигаться. Он решил, что она умерла, и отправился за тобой. Но Альба их прожевала, Кракен. Она прожевала пчел сразу, как только они оказались у нее во рту, еще до того, как рогипнол парализовал ее волю. Одна пчела перед смертью укусила ее в язык, другая – слизистую оболочку губы, но ни одна не попала в горло. Когда Марио вернулся с тобой, заместитель комиссара притворилась, что мертва.

«Значит, ты и есть самый хитрый зверь в горах», – подумал я.

Она жива!

Альба осталась жива.

Эстибалис вздохнула и приподнялась на локте.

– Она сама предложила вышестоящим органам решить вопрос с занимаемой должностью, готовая снять с себя ответственность, но ни судья, ни комиссар не нашли оснований – полагать, что она была сообщницей мужа. Они считают, что Марио Сантос, или, скорее, Нанчо Урбина, использовал ее, чтобы следить за расследованием и контролировать ситуацию. Альба попросила отпуск и уехала из Витории. Известно только, что она снова в Лагуардии, но пока не работает.

Она меня навещала? – написал я.

– По-моему, нет.

Хорошо, не беспокойся. Так даже лучше, – написал я, хотя ничего похожего не чувствовал.

– Дай ей время, Унаи. Она не только потеряла мужа. Она была замужем за самым страшным убийцей в нашей истории, который чуть не убил ее, а заодно и тебя. Ей многое надо пережить.

Я был согласен с Эсти.

Нам всем предстояло многое пережить.

И как только меня выписали, я отправился в Вильяверде к дедушке и Герману и предоставил времени разобраться с беспорядком в моем поврежденном мозгу.

24 октября, понедельник

Конец лета я провел в каком-то ошеломлении. Строгий распорядок дня, который контролировал дед, посильные работы в огороде, полное безволие.

В отделе уголовного розыска настаивали на ежедневных занятиях с логопедом, специалистом по реабилитации речевых навыков. Пока я не начну говорить, принять меня обратно на службу они не смогут. Но, если честно, я уже и сам не знал, хочу этого или нет. Я не рвался ни гоняться за преступниками, ни с кем-либо разговаривать.

Я вообще утратил желания.

Мне ничего не хотелось. Только остаться одному и делать то, что от меня требуют.

Настала осень. Я собирал ежевику и терновник вдоль горных дорог, где не проходили трактора с гербицидами. Я заготовил столько ежевичного варенья и домашнего тернового бренди, что подумывал о том, не сменить ли мне профессию и не стать ли производителем и продавцом натуральных продуктов для гурманских магазинов. Герман, ратовавший за то, чтобы я отказался от оружия и визуальных осмотров мест преступления, помог составить оптимистичный бизнес-план.

В один из октябрьских понедельников я отправился в Сан-Тирсо. Обычно я ездил туда каждую неделю: садился, привалившись спиной к каменной глыбе, и дремал, а иногда по ночам, несмотря на иней, ложившийся под утро, спал под открытым небом.

С высоты горного хребта можно было видеть одновременно три провинции: к северу, прямо у моих ног, открывался вид на Наваррете, Вильяфрию, Вильяверде, Бернедо, Уртури и заповедник Иски. Если повернуть голову на север, видны были земли Наварры. А на юг – Алавская Риоха и некоторые крупные поселки: Эльсиего, Крипан, Йекора и Лагуардия.

До Лагуардии по прямой линии от Вильяверде было всего двенадцать километров.

Какой близкой и одновременно далекой казалась мне она в ту пору…

Я отлично чувствовал себя в моем горном раю, мне не хотелось возвращаться в реальность. Не хотелось, чтобы жизнь двигалась дальше в одном из известных мне ранее направлений.