— Может, ты услышал чей-то голос? — взволнованно произнес король, и, когда пришелец отрицательно качнул головой, старый М‘Панде уселся напротив гостя и надолго задумался.
Потом, с просветленным лицом, он приказал привести шестьдесят двухгодовалых быков и сам проводил врага своего племени до реки Сеетане, чтобы с ним ничего не случилось по дороге. Незнакомец перешел реку вброд, за ним — стадо, которое воины гнали к другому берегу, и ни один волос не упал с головы пришельца. Вот так и кончилась война между Сонанке и их бывшими рабами, кончилась, хотя никто не объявлял мира. С тех пор только воины-одиночки, прячась в лесных зарослях, пересекали иногда ночью реку и, пока их не убивали, уничтожали все живое на своем пути. Но то была неизбежная дань прожорливому зверю войны, и эти кровавые дела безумцев не нарушили перемирия, которое длится по сей день — эйя, эйя! — на этих вот холмах…
Кстати, сказал я или нет, что человека, прилетевшего к нам вороном, звали Гаор? После этого происшествия его нарекли Н‘Дасавагаором, что значит «Я-сам-себе-посланник», и слава о нем на обоих берегах стал такой громкой, что она оскорбила гордость короля Сонанке. И тогда король приказал своему колдуну убить его, и тот исподволь извел душу этого человека, а потом уничтожил всю его семью и лишил корней будущее Н‘Дасавагаора: продал единственного его ребенка, десятилетнего сына, проходившему мимо каравану работорговцев. Мальчика звали Вадемба, и продали его сто сорок и еще пять дождей тому назад, а некоторые говорят и того раньше. Вспомним же об отце, вспомним о нем, чтобы его имя распростерло крылья над этим королевством. Но не будем забывать и о сыне, о том, кто так долго блуждал среди теней под землей, под бескрайним океаном и вернулся в родную деревню, чтобы быть в ней подстреленным, как бешеный пес, — эйя, эйя! — на этих вот холмах, да будет вечной память о героях…
Над деревьями, в струях прозрачного, начинавшего меркнуть воздуха вытягивалась дрожащей пеленой темень. Она расползалась неуверенной зыбью, словно широкая приливная волна, которая то вытянет, то уберет свой пенистый язык, медленно поглощала дневной свет, пока не затянула весь небосвод сплошным мрачным пологом. Казалось, все замерло, нерешительно застыло в ожидании гласа тьмы. Но вот, испуганно вскрикнув, над водой пронеслась птица. И вдруг тысячи резких ночных, пробудившихся враз голосов разорвали воздух. Ладони Майяри скользнули вдоль щек, открыв полные скорби глаза, выпуклые и прозрачные, как голубиные яйца.
— Видишь ли, Сонанке считают, что рабство — это заразная болезнь вроде проказы, и тот из них, кто попадает в руки врага, пусть хоть на час, уже не может вернуться в свое племя. Ибо кровь его отравлена навсегда — так они говорят…
И он закончил тоненьким голоском, опять по-детски ласковым и наивным:
— Ну что, пойдешь на тот берег?
— Завтра отвечу, завтра, — бросил Жан-Малыш и упал ничком на песок, будто в пропасть, что открылась в чреве Чудовища.
