Было ли это притворством? А его независимость от мира шоу, одним из столпов которого он сам является, решительная, но не агрессивная позиция, которая обеспечила ему прозвище «дзен-бунтарь» и репутацию человека чести в мире торговли чувствами? Везде, где бы он ни появлялся, его искренность и непосредственность вызывали восхищение, симпатию и даже своеобразное уважение. И это было необычно. Другие? Что ж, давайте рассмотрим ближе других участников этой dream team[166]. Итак, Джон Гальяно. Он ворвался в мир моды как ракета, блокируя всех конкурентов на подходах к «Диору». Бернар Арно доверил свое судно этому пирату[167], который всего добивался собственным умом. Его эстетика напоминала удар кулаком, его переосмысление истории моды, яркая сценография гарантировали ему standing ovation[168]. Но он так и остался диссидентом, учеником «школы Сен-Мартен», завидующим ее чарам Гарри Поттером с испанскими корнями. В противоположность Карлу Лагерфельду, он не возводил в культ французский язык и давал все интервью на английском. Дерзость бродяги, непонятого и эксцентричного кочевника, делала его чужаком во Франции. Клаббер, любитель ночной жизни, неуравновешенный и экзальтированный… Но никто не знал, что он представляет собой на самом деле. Близкие к нему люди, тем не менее, говорили, что он большой поклонник Жан-Поля. Вскоре после презентации коллекции «Рабби-шик» он появился инкогнито на улице Вивьен, заказал себе шапку талмудиста и потом носил ее как талисман весь сезон. По словам Оливье Сейяра, который хорошо знал эту компанию, «у Гальяно не было ни в малейшей степени того, что я всегда наблюдал у Готье. Он создавал карикатуры, и это касалось как мужчин, так и женщин». В кругах благоразумных журналистов, пишущих о моде, об этом не говорили. Стоило, однако, просто пролистать каталоги и журналы, и становился очевидным масштаб заимствований. О Джоне говорили, что он одарен, оригинален и неконтролируем, но о его харизме или человеческом обаянии никто даже не заикался. Гальяно был защитником в игре, нервным и неустойчивым.
Марк Джейкобс, невысокий сорокалетний человек с грустным лицом, носивший очки с небольшими квадратными стеклами, был клонированным ребенком Сен-Лорана. Любимчик молоденьких девушек в цвету, он буквально ловил их на лету, «хватая за ноги»: кто бы не затанцевал в его балетках, украшенных мордочкой мышки? Джейкобс создал платье в стиле «девушка-куколка» для Софии Коппола и ее «девственниц», одни из которых страдают от суицидальных мыслей, а другие – от джет-лэга в Токио. Так, в результате, надо сказать, усердной работы появился стиль casual hype. До этого образ «молоденькой интеллектуалки» никогда не был настолько модным. Дом моды «Луи Виттон» забрал к себе этого талантливого художника, который заставил старинную монограмму зажить по-новому на «зефирных» сумочках, сразу завоевавших бешеную популярность. А на Манхэттене его видели в юбке антрацитового цвета. На улице Сен-Мартен, видя размах, который приобретает подражание, задавались вопросом: неведение это или просто наглость? Добродушная поп-философия, french touch[169] по-нью-йоркски… Ему недоставало зрелости и оригинальных идей. Джейкобс был добросовестным вратарем.
Оставался Карл, культовая фигура и икона стиля. Человек, обладающий магнетической подавляющей аурой тирана. Все, от начинающего фотографа до ведущей модной рубрики и почти парализованного страхом пресс-секретаря, находились под гипнотическим влиянием пирата с собранными в хвост волосами, моментально приводящего всех в состояние боевой готовности. В определенные часы дьявол переодевался в Лагерфельда. Он держался прямо, настороженно и всегда выглядел так, будто его заморозили, в костюме-броне, с крахмальным воротничком и в митенках: новый фон Штрогейм, всегда готовый сняться в ремейке «Великой иллюзии»[170]. Его стали называть как монарха или полководца: Император Карл, Кайзер, Карл Великий. Остроумный, язвительный, эрудит и стратег, этот себялюбивый человек отражал все направленные в его сторону удары, прячась за образом напыщенной личности, которую он выдавал за свое альтер эго. «Я лишь марионетка», – объявлял он, чтобы обезоружить все нападки ad hominem[171]. Он цитировал Гельдерлина, Брессона и Эми Уайнхаус в одном предложении. У его собеседника всегда появлялось чувство легкого стыда за свою необразованность и четкое понимание того, что он не успевает вовремя ввернуть красивую фразу, едкое замечание или упомянуть подходящую сплетню. Поклонники льстиво называли его «человеком энциклопедических знаний». Карл был нападающим.
