Рано утром, 17 июня, разведчики донесли о приближении Тальбота и Фастольфа, вспомогательное войско которого успело соединиться с англичанами. Забили барабаны, призывая к оружию. Мы выступили навстречу неприятелю, а Ришмон со своим войском остался в Бужанси, охраняя сей замок и заменяя его гарнизон. Мало-помалу перед нами начали развертываться силы неприятеля. Фастольф пытался убедить Тальбота, что всего благоразумнее было бы на этот раз отступить, ввиду сомнительности исхода сражения; он советовал вместо этого распределить отряды новобранцев по английским крепостям на берегах Луары, чтобы обезопасить их от вторжения, а затем — ждать; ждать подкреплений из Парижа; утомить армию Жанны ежедневными безрезультатными стычками; и наконец, выбрав удобную минуту, напасть сразу на ее войско и уничтожить французов. Мудрый и опытный полководец был этот Фастольф. Но неистовый Тальбот и слышать не хотел ни о каких промедлениях. Он не мог без бешенства вспомнить о своем поражении при Орлеане и о дальнейших победах Девы, и он поклялся Богом и св. Георгием покончить с нею, хотя бы ему пришлось сражаться одному. И Фастольф был принужден уступить; однако он сказал, что они теперь рискуют потерять все то, что англичане завоевали многолетним трудом и многократными победами.
Неприятель занял сильную позицию и выстроился в боевой готовности, расположив впереди себя лучников, защищаемых частоколом.
Надвигалась ночь. От англичан прислан был гонец с дерзким вызовом и предложением вступить в бой. Но Жанна вполне сохранила свое достоинство и не проявила ни малейшего раздражения. Она сказала герольду:
— Иди назад и скажи, что нынче слишком поздно начинать сражение; но завтра, если будет на то воля Господа и Царицы Небесной, мы сойдемся лицом к лицу.
Ночь была темная и дождливая. Начался тот мелкий упрямый дождь, который бесшумно стелется на землю и поселяет в душе человека настроение безмятежного спокойствия. Около десяти часов д'Алансон, Бастард Орлеанский, Ла Гир, Потон де Сентрайль и еще два или три полководца явились в палатку главнокомандующего и принялись обсуждать с Жанной положение дел. Иные сожалели, что Жанна отказалась от сражения, другие — нет. Потон спросил, почему она отказалась. Она ответила:
— Причин было несколько. Англичане все равно — наши; они от нас не ускользнут. Значит, нам незачем было рисковать, как случалось при иных обстоятельствах. День уже почти закончился. Нам нужен и отдых и свет, потому что силы наши на ущербе: не забывайте, что девятьсот наших солдат с маршалом де Рэ остались сторожить в Менге мост, а тысяча пятьсот, под командой коннетабля Франции, — охраняют мост и замок в Бужанси.
Дюнуа сказал:
— Я скорблю об этой убыли наших сил, превосходительная госпожа, но тут ничего не поделаешь. И в этом отношении дело ничуть не переменится завтра.
Жанна ходила взад и вперед. Она мило, по-товарищески засмеялась и, остановившись перед этим старым боевым тигром, положила руку ему на голову и прикоснулась к одному из перьев его султана.
— Скажите мне, мудрый муж, к которому перу я прикоснулась?
— Никак не могу, превосходительная госпожа.
— Во имя Господа! Бастард, вы не в состоянии разъяснить мне этот пустяк, а в то же время — отваживаетесь предрекать нечто великое: вы рассуждаете о том, что сокрыто в чреве еще не народившегося утра, вы говорите, что войска эти не соединятся с нами. А я думаю, что они успеют к нам примкнуть.
Эти слова поразили военачальников. Всем хотелось узнать, почему она так думает. Но вмешался Ла Гир и сказал:
«Оставьте. Она так думает, и этого довольно. Значит, так и сбудется».
Тогда Потон де Сентрайль спросил:
— Вы сказали, превосходительная госпожа, что были и другие причины, побудившие вас отказаться от битвы, не так ли?
— Да. Одна из причин заключается в том, что, ввиду недостаточности наших сил и близости вечера, битва могла бы окончиться вничью. А чтобы начать сражение, надо иметь уверенность, что сражение это должно быть решительным. И таковым оно будет.
— Дай-то Бог; аминь. Не было ли еще каких-нибудь причин?
— Да… еще одна. — И после минутного колебания Жанна промолвила: — Нынче не тот день. Назначено на завтра. Так предначертано.
Они собирались осыпать ее жадными вопросами, но она, подняв руку, остановила их. Затем она сказала:
— Это будет самая доблестная и благодетельная победа, какую Господь когда-либо даровал Франции. Прошу вас, не допытывайтесь, откуда и как я узнала об этом, но довольствуйтесь сознанием, что это правда.
На всех лицах можно было прочесть выражение радости, убежденности и безграничного доверия. Началась непринужденная беседа, вскоре, однако, прерванная гонцом с передовых постов; он принес известие, что уже в течение часа в английском лагере происходит какое-то суетливое движение, несвойственное такому позднему времени и необычное среди отдыхающего войска. Послали разведчиков, чтобы, пользуясь покровом дождя и ночи, узнать в чем дело. И вот они только что вернулись, сообщая, что им удалось заметить многочисленные отряды солдат, осторожно крадущиеся по направлению к Менгу.
