— А ты никогда не спрашивала у своих «голосов» разрешения довериться родителям?
— Они, конечно, не возражали; но я ни за что на свете не решилась бы огорчить отца и причинить боль матери.
По мнению судей, такое упрямство проистекало от гордыни. А всякая гордыня может привести к кощунственному поклонению.
— Твои «голоса» не называли тебя дочерью господней?
В простоте души Жанна ответила, ничего не подозревая:
— Да, перед осадой Орлеана и после нее они несколько раз называли меня дочерью божьей.
Началось выискивание новых фактов проявления ее гордости и тщеславия.
— На каком ты ездила коне, когда попалась в плен? Кто тебе его дал?
— Король.
— У тебя были еще какие-нибудь ценные вещи от короля?
— Для личного пользования у меня были кони и оружие и, конечно, деньги для выплаты жалованья людям из моей свиты.
— А разве у тебя не было казны?
— Была. Десять или двенадцать тысяч крон. — Сказав это, она добавила с наивностью: — Не очень-то велика сумма для ведения войны.
— Стало быть, ты имела казну?
— Нет. Это были деньги короля, и хранились они у моих братьев.
— Отвечай, что за оружие ты пожертвовала на алтарь в церкви Сен-Дени?
— Мои серебряные доспехи и меч.
— Ты оставила эти предметы для поклонения?
— Нет. Я их с благодарностью пожертвовала. У военных людей, особенно у тех, кто был ранен, вошло в обычай дарить церкви свое любимое оружие. Меня ведь тоже ранили под Парижем.
Ничто не трогало эти каменные сердца, эти тупые головы, и даже эта умилительная, так просто нарисованная картина, как раненная девушка-воин вешает в церкви свои игрушечные доспехи по соседству с мрачными и запыленными панцирями исторических защитников Франции, не взволновала судей. Ревниво и злобно они хватались за малейшее доказательство, чтобы погубить невинную, и только это волновало их.
— Кто кому помогал: ты знамени, или знамя тебе?
— А разве это имеет значение? Победы исходили от бога.
— Стремясь к победе, ты надеялась на себя или на свое знамя?
— Ни на себя, ни на знамя. Я надеялась на бога.
— А разве не твоим знаменем осенили короля во время коронации?
— Нет, оно было в стороне.
— Как же случилось, что именно твое знамя, а не знамена других военачальников, было выставлено в Реймском соборе при короновании короля?
И негромко, почти шепотом, были произнесены те замечательные слова, которым суждено жить на всех языках и наречиях и волновать отзывчивые сердца везде, куда бы они ни проникли, с начала и до конца времен:
— За бранный труд была ему и почесть [То, что она сказала, переводилось много раз, но всегда безуспешно. Приведенная здесь строка — лишь безжизненный слепок с великолепного оригинала, не поддающегося точному переводу на наш язык. Мысль и форма оригинала непередаваемо свежи и изящны. Вот эти слова: «ll avait ete a la peine, c'etait bien raison qu'il fut a l'honneur». Прекрасно говорит об этом монсеньор Рикар, почетный викарии при архиепископе Экса, в своем трактате «Невинная Жанна д'Арк», стр. 197: «Этот бессмертный ответ входит в сокровищницу знаменитых изречений, как горестный вопль французской и христианской души, смертельно раненной за свой патриотизм и свою веру». (Примечание М. Твена.)].
Как просто и как прекрасно! Ученое красноречие мастеров ораторского искусства бледнеет перед этими словами! Красноречие было врожденным даром Жанны д'Арк; слова лились из ее уст легко и свободно. Они были возвышенны, как ее дела, благородны, как ее натура, их источником было великое дело, а чеканщиком — великий ум.
На этот раз ближайшим мероприятием этого закрытого судилища специально подобранных святейших убийц была такая подлость, что даже теперь, в старости, мне трудно говорить о ней без содрогания.
С самого начала общения с «голосами» в Домреми дитя Жанна торжественно посвятила свою жизнь богу, дав обет служить ему непорочно телом и душой. Вспомните, как родители Жанны пытались отвлечь ее от войны и с этой целью привели ее в суд в Туль, надеясь заставить вступить в брак, от которого она навсегда отказалась, с нашим бедным другом — славным, могучим, ветреным, долговязым воином-рубакой, светлой памяти знаменосцем Паладином, который пал смертью храбрых в честном бою и в бозе покоится вот уже более шестидесяти лет — мир праху его! Вспомните также, как шестнадцатилетняя Жанна предстала там перед почтенными судьями и провела все дело сама: разорвала жалкие домогательства бедного Паладина в клочки и развеяла их одним дуновением, и как изумленный престарелый судья назвал ее «чудо-ребенком».
Все это вы помните. Теперь представьте, что я чувствовал, видя, как эти вероломные служители церкви здесь, в трибунале, где Жанна, как и раньше, уже в четвертый раз за три года вела в одиночку неравный бой, умышленно все извратив, старались доказать, что сама Жанна потащила Паладина в суд под тем предлогом, что он якобы обещал жениться на ней, и хотела насильно заставить его выполнить взятое обязательство.
