— Если это делалось, то вовсе не по моему приказанию. Но если кто и молился за меня — я думаю, в этом нет ничего дурного.
— Верили французы, что ты послана богом?
— Не знаю, верили они этому или нет, но все же я его посланница.
— Если они верили, что ты послана богом, мыслишь ли ты, что это хорошо?
— Если они верили, их вера не была обманута.
— Как ты мыслишь, что побуждало людей целовать тебе руки, ноги и одежду?
— Им радостно было меня видеть, и они проявляли свою радость; я не смогла бы воспрепятствовать им при всем моем желании. Бедные люди приходили ко мне с любовью, — ведь я не причиняла им зла; напротив, я делала для них все, что было в моих силах.
Обратите внимание, как просто, с какой предельной скромностью рассказывала она об этом трогательном зрелище — ее шествии по дорогам Франции среди ликующей толпы: «Им радостно было меня видеть!» Радостно? Еще бы! Да они были вне себя от радости, увидев ее! Когда они не могли целовать ее руки или ноги, они падали на колени в грязь и целовали следы копыт ее коня. Они боготворили ее, а это и пытались доказать церковники. Бессовестные судьи не придавали значения тому, что она не ответственна за поступки других. Ее обожали — и этого достаточно: значит, она повинна в смертном грехе. Странная логика, не правда ли!?.
— Ты была крестной матерью младенцам, которых крестили в Реймсе?
— В Труа я крестила детей, и в Сен-Дени тоже; мальчикам я давала имя Карл, в честь короля, а девочкам — Жанна.
— Касались ли женщины своими кольцами твоих перстней?
— Да, многие; но я не знаю, зачем они это делали.
— Вносилось ли твое знамя в Реймский собор? Стояла ли ты у алтаря со знаменем в руке во время коронования?
— Да.
— Во время походов по стране ты когда-нибудь исповедовалась и причащалась в церквах?
— Да.
— В мужской одежде?
— Да. Только я не помню, были ли на мне доспехи.
Это была почти уступка; возможно, она забыла о разрешении, данном ей церковью в Пуатье. Коварный суд сразу же перешел к другим вопросам, отвлекая внимание Жанны от допущенной ею маленькой оплошности, ибо в силу своей природной сообразительности она легко могла догадаться и защитить себя. Бурное заседание притупило ее бдительность.
— Есть сведения, что ты оживила мертвого ребенка в церкви в Ланьи. Ты этого достигла своими молитвами?
— Право, не знаю. Много девушек молилось за ребенка, я присоединилась к ним, и мы молились вместе.
— Продолжай!
— Пока мы молились, ребенок ожил и заплакал. Он был мертв уже три дня и был черен, как мой камзол. Его немедленно окрестили, но он опять ушел из жизни и был похоронен в освященной земле.
— С какой целью ты пыталась бежать, прыгая ночью с башни в Боревуаре?
— Мне хотелось помочь осажденному Компьену.
Ей вменяли в вину попытку совершить тягчайшее преступление — самоубийство, чтобы избежать плена и не попасть в руки англичан.
— Не утверждала ли ты, что скорее готова умереть, чем быть отданной в руки англичан?
Жанна отвечала откровенно, не замечая ловушки:
— Да, я сказала: пусть лучше душа моя вернется к богу, чем ей томиться в неволе у англичан.
Теперь ее старались обвинить в том, будто она, возвратившись в тюрьму после неудачного побега, в раздражении поносила имя божье и будто она еще раз изрыгала на бога хулу, узнав об измене коменданта Суассона[46]. Возмущенная клеветой, Жанна воскликнула:
— Это неправда! Я не могла кощунствовать. Не в моих привычках говорить дурные слова.
Объявили перерыв. Да и пора было. Кошон в этой битве терял под ногами почву. Жанна захватывала одну позицию за другой. Появились признаки, что и в самой судейской коллегии кое-кто из ее членов, увлеченный бесстрашием и находчивостью Жанны, ее моральной стойкостью, непреклонностью, благочестием, простотой и чистосердечием, ее невинностью, благородством характера, светлым умом и той справедливой, мужественной борьбой, которую она вела в одиночку, без друзей и защитников, при таком неравном соотношении сил, стал относиться к ней мягче. Были веские основания для опасений, что смягчение сердец будет продолжаться и рано или поздно поставит планы Кошона под угрозу.
Надо было что-то делать, и кое-что было сделано. Кошон не отличался добротой, но теперь и он доказал, что это качество не чуждо его натуре. Он пожалел бедных судей, уставших от длительных заседаний, и счел возможным ограничить их количество, ибо для ведения процесса было вполне достаточно нескольких человек. О милосердный судия! Но он не вспомнил о мучениях, которым подвергалась маленькая пленница!
Он разрешит всем членам суда, за исключением немногих, не присутствовать на заседаниях, но этих немногих он выберет сам. Так он и поступил. Конечно, он выбрал тигров. Если в эту стаю и затесалось случайно два-три ягненка, то только лишь по недосмотру; обнаружив их, он бы знал, как с ними обойтись.
