Человек молчал, пока ему перевязывали раны, время от времени бросая украдкой взгляды на Жанну, словно животное, которому оказывают неожиданную ласку. Он пытался разобраться в происходящем. Позабыв об армии, проходящей мимо с криками «ура» в густых облаках пыли, офицеры штаба с любопытством следили за перевязкой, как за чем-то весьма важным и значительным. Мне довольно часто приходилось видеть людей, теряющихся перед пустяком, если этот пустяк выходит за грани их обычного представления. Как-то однажды, будучи в Пуатье, я видел двух епископов и добрый десяток уважаемых ученых, которые, столпившись, наблюдали за человеком, красившим вывеску над дверью лавчонки, они затаили дыхание и словно окаменели, и даже не заметили, как начал накрапывать дождь; а когда увидели, что стоят под дождем, каждый из них тяжело вздохнул и с удивлением посмотрел на соседа, недоумевая, почему здесь собралась толпа и как это он сам в ней очутился. Такова природа людей. Неисповедимы пути наши, и приходится принимать человека таким, каков он есть.
— Вот и готово! — промолвила Жанна, довольная своей работой. — Мне кажется, никто другой не сделал бы лучше. — И, обратясь к солдату, она спросила: — А теперь скажи, ничего не тая, в чем же ты провинился?
Великан отвечал:
— Дело было так, ангел ты наш, Сначала умерла моя мать, потом трое моих ребятишек, и это за два года. Голод был, и по воле божьей люди спешили в мир неизведанный. Они умерли у меня на глазах, мне не отказали в милости видеть их смерть, и я сам схоронил их, И вот, когда наступил черед моей бедной жены, я попросил разрешения отправиться к ней, ведь она была для меня самым дорогим, самым близким человеком, единственным моим сокровищем. Я умолял на коленях, но мне не разрешили. Мог ли я допустить, чтобы она умерла в тоске и одиночестве? Мог ли я допустить, чтобы она умерла с мыслью, что я ее оставил? Разве она позволила бы мне умереть, не навестив меня любой ценой, хотя бы даже ценой своей жизни? За меня она бросилась бы в огонь! О, я уверен! И я пошел к ней. Я увидел ее. Она скончалась на моих руках, Я схоронил ее. Тем временем армия отправилась в поход. Трудно было нагнать ее, но у меня ноги длинные, а в сутках не один час. Вчера ночью я нагнал свой отряд.
Жанна задумалась и тихо промолвила:
— Это похоже на правду, А если так, то не велика беда и отступить от закона при таких уважительных обстоятельствах. Каждый с этим согласится. Это могло быть ложью, но если это правда… — Вдруг она повернулась к солдату и сказала: — Смотри на меня! Я хочу видеть твои глаза.
Их взгляды встретились, и Жанна обратилась к офицеру:
— Этому человеку прощается все. До свиданья! Можете идти.
Потом она спросила солдата:
— Знал ли ты, что тебя ждет смерть по возвращении в войско?
— Да, знал.
— Почему же ты вернулся?
— Потому, что меня ждала смерть, — спокойно ответил солдат. — Нет мне жизни без жены. Мне некого больше любить.
— Как это некого? А Францию? Франция — наша мать, и детям Франции всегда есть кого любить. Живи и служи Франции!
— Я хочу служить тебе!
— Ты будешь драться за Францию!
— Я хочу сражаться за тебя!
— Ты будешь солдатом Франции!
— Я хочу быть твоим солдатом!
— Ты отдашь свое сердце Франции!
— Тебе я отдам свое сердце и свою душу, если только она есть у меня, и всю свою силу, которой у меня много. Я был мертв, а теперь воскрес. У меня не было цели в жизни, а теперь есть. Для меня Франция — ты! Ты — моя Франция, и я не хочу другой!
Жанна улыбнулась, довольная и тронутая суровым признанием солдата, прозвучавшим решительно и торжественно.
— Хорошо, пусть будет по-твоему, — сказала она. — Как тебя зовут?
Солдат ответил с простодушной серьезностью:
— Меня прозвали «Карликом», но, думаю, это в шутку.
Жанна рассмеялась.
— В этой шутке есть доля правды! А зачем тебе такой громадный топор?
Солдат ответил с прежней серьезностью, которая, надо полагать, была врожденной чертой его характера:
— Чтобы внушать кое-кому уважение к Франции. Жанна снова рассмеялась.
— И многих ты научил?
— Не без того.
— Ну и как? Ученики слушались?
— Да. Они у меня сразу становились шелковыми.
— Будем надеяться, что и впредь будет так… Хотел бы ты поступить ко мне в телохранители, быть моим ординарцем, стражем или кем-нибудь в этом роде?
— С превеликим удовольствием, с вашего разрешения.
— Хорошо. Ты получишь необходимое оружие и будешь продолжать свое полезное дело. Бери коня, садись верхом и следуй за штабом.
Так мы встретились с Карликом. Это был славный парень. С первого взгляда Жанна отличила его — и не ошиблась. Не было человека более преданного, — он превращался в дьявола, в сущее дьявольское отродье, когда пускал в ход свой топор. Карлик был так велик, что даже Паладин по сравнению с ним казался невзрачным. Он любил людей, и люди любили его. Мы, юнцы, а также наши рыцари сразу же пришлись ему по душе, да и кого он только не любил? Но один мизинец Жанны был для него дороже, чем все живое на земле, вместе взятое.
