Форт Августинцев стал нашим. Крепость Турель тоже должна была попасть в наши руки, если бы мы захватили мост и сняли осаду. Одно важное дело мы выполнили, теперь Жанна принялась за другое: нам было предложено оставаться на месте, отдыхать с оружием в руках, всеми силами удерживать занятые позиции и быть готовыми к бою на следующее утро. Жанна не могла позволить, не допускала и мысли, чтобы солдаты были деморализованы грабежами, пьянством и разгулом, а поэтому приказала немедленно сжечь форт Августинцев вместе со всеми его запасами, кроме артиллерии и боевого снаряжения.
Все устали после трудного, горячего дня, не исключая, конечно, и самой Жанны, тем не менее, она хотела остаться с армией у стен Туреля, чтобы быть готовой к завтрашнему штурму. Военачальники воспротивились этому и, наконец, убедили ее отправиться в город, чтобы хорошенько отдохнуть и набраться сил к предстоящей битве; кроме того, она получила ранение в ногу, и требовалась медицинская помощь. Итак, мы переправились через реку и вернулись домой.
Орлеан шумел, охваченный радостью: звонили колокола, все кричали, попадались даже пьяные. Мы ни разу не могли выйти из города или войти в него, не вызвав всеобщего ликования. Последние семь месяцев были слишком печальны, и теперь впервые народ имел возможность повеселиться от души.
Чтобы избавиться от обычной толпы посетителей и отдохнуть, Жанна прошла с Катериной прямо в комнату, которую они занимали вдвоем. Там они поужинали и перевязали рану. И сразу же, вместо того чтобы лечь спать, Жанна, несмотря на свою усталость, протесты и уговоры Катерины, послала за мной Карлика, сказав, что ей необходимо направить гонца в Домреми с письмом к матери, которое прочтет ей священник Фронт. Я немедленно явился, и она начала диктовать. После теплых приветственных слов к матери и семье она велела написать:
«А вынуждена я обратиться к вам, дорогая родительница, по следующей причине: если в скором времени вы услышите, что я ранена, не придавайте этому никакого значения и не верьте тому, кто попытается убедить вас, будто моя рана серьезна».
Она хотела продолжать, но тут вмешалась Катерина:
— Ах, как можно! Ее напугают такие слова. Вычеркни их, Жанна, вычеркни. Подожди денек, самое большее— два, а потом напишешь, что была ранена в ногу, но уже все прошло, ведь и в самом деле нога к тому времени заживет или почти заживет. Не огорчай ее, Жанна, а сделай, как я тебе говорю.
Жанна рассмеялась. И смех ее, неудержимый, непринужденный, смех безмятежной души напоминал собой звон колокольчиков, — таков был ее ответ. Потом она сказала:
— Это ты о ноге? Стоит ли писать о пустячной царапине? Я ведь не об этом, любезная Катерина.
— А разве у тебя есть другая рана, более опасная? Ах, бедняжка, что же ты молчишь? О чем ты думаешь?
Испуганная Катерина вскочила, чтобы немедленно вызвать лекаря, но Жанна, взяв ее за руку, усадила на место.
— Ну, ну, успокойся, — сказала она, — пока нет никакой другой раны. Я пишу о той, которую получу завтра, когда мы будем штурмовать крепость.
Катерина посмотрела на нее изумленным, непонимающим взглядом и огорченно спросила:
— О ране, которую ты получишь завтра? Но зачем же расстраивать мать, если этого, быть может, и не случится?
— Нет, случится. Непременно случится, Загадка оставалась неразгаданной. Катерина в недоумении воскликнула:
— Случится?! Как ты можешь утверждать такое? Я… я… Это недоступно моему разуму. О Жанна, такое предчувствие ужасно! Оно лишает человека спокойствия и мужества. Выбрось это из головы! Забудь об этом! Иначе ночь превратится для тебя в кошмар, и ты только измучишь себя. Лучше будем надеяться…
— Это не предчувствие, а уверенность, и я совершенно спокойна. Только неуверенность может быть источником тревоги, а тут совсем другое.
— Жанна, и ты знаешь, что это должно случиться?
— Да, знаю. Мои голоса сообщили мне.
— Ах, — промолвила Катерина, смиряясь, — если они тебе сообщили… А ты уверена, что это были они? Ты убеждена?
— Да, убеждена. Так будет — в этом нет сомнения.
— Какой ужас! А когда ты узнала об этом? — Когда? Да вот уж несколько недель. — Жанна обратилась ко мне: — Луи, ты, должно быть, помнишь, сколько времени прошло?
— Впервые вы, ваше превосходительство, говорили об этом королю в Шиноне, — ответил я. — С тех пор прошло семь недель. Вы опять об этом упоминали двадцатого и двадцать второго апреля, две недели тому назад, о чем есть обстоятельная запись в моем дневнике.
Эти чудеса глубоко взволновали Катерину, но лично я давно перестал удивляться. Ко всему на свете можно привыкнуть.
— И это должно случиться завтра? Непременно завтра? Именно в этот день? — спросила Катерина. — А ты не ошиблась, не перепутала чисел?
— Нет, — ответила Жанна. — Дата точная: седьмого мая.
— В таком случае, сиди дома, пока не пройдет этот страшный день. Ни шагу отсюда, слышишь! Я прошу тебя, Жанна. Обещай, что останешься с нами.
Но Жанну нельзя было убедить. Она возразила:
