— Вот о чем. Вчера я всю ночь не могла заснуть. Ты слишком рискуешь собой, дорогая! Паладин рассказал мне, как ты спасла жизнь герцогу, заставив его уйти из-под обстрела.
— Ну, и что же? Разве я неправильно поступила?
— Ты поступила правильно. Но ведь ты и сама была там. Это ужасно! Кому нужна такая бессмысленная отвага!
— Почему же бессмысленная? Мне ничто не угрожало.
— Как ты можешь так говорить, когда на тебя со всех сторон сыпались эти смертоносные штуки?
Весело рассмеявшись, Жанна попыталась перевести разговор на другую тему, но Катерина не отступала.
— Ты подвергалась смертельной опасности. Разве можно стоять на виду? А потом ты повела войска в атаку. Жанна, не искушай провидение. Дай мне слово, что больше не будешь ходить в атаку, а если это уж так необходимо, пусть идут другие. Я трепещу от страха. Обещай мне, что ты будешь беречь себя. Обещаешь?
Ее просьба осталась без ответа. Огорченная Катерина некоторое время сидела молча, а потом спросила:
— Жанна, дорогая, скажи, ты всегда будешь солдатом? Боже, как надоели эти войны! Воюем, воюем… Когда же конец?
Сверкнув глазами, Жанна промолвила:
— Самое трудное в этой кампании будет завершено в ближайшие четыре дня, потом все пойдет легче, без особого кровопролития. Да, через четыре дня Франция одержит такую же победу, как и под Орлеаном. Это будет второй важный шаг на пути к свободе.
Катерина вздрогнула, и я тоже. Как зачарованная, она уставилась на Жанну, повторяя про себя: «Четыре дня, четыре дня». Наконец, тихо, с благоговением спросила:
— Жанна, скажи мне, откуда ты это знаешь? Я чувствую — ты действительно знаешь.
— Да, — ответила Жанна задумчиво. — Да, я знаю. Я нанесу два удара. А на исходе четвертого дня еще один удар. — Она замолкла. Удивленные, мы сидели окаменей. С минуту Жанна смотрела на пол и беззвучно шевелила губами, потом чуть внятно произнесла: — И от этого удара английская власть во Франции так пошатнется, что им не восстановить ее и через тысячу лет.
Мурашки пробежали у меня по спине. Мне стало жутко. Я видел: она опять была в экстазе, как некогда на лугу в Домреми, когда предсказывала деревенским ребятам их судьбы в войне, а затем забыла о своем предсказании. Я видел: она была вне себя. Но Катерина, ничего не подозревая, радостно воскликнула:
— О, я верю, верю! Как я счастлива! Ты вернешься к нам и проживешь с нами всю жизнь. Ты будешь в почете. Мы будем тебя так любить, так любить!..
Лицо Жанны передернулось судорогой, и отрешенно, скорбным голосом она промолвила:
— Не пройдет и двух лет, как я умру мучительной смертью.
Я вскочил с места и предостерегающе поднял руку. Только поэтому Катерина и не вскрикнула, хотя я хорошо видел, что она готова была закричать от ужаса. Я шепотом попросил ее выйти из комнаты и никому не говорить о случившемся. Я сказал, что Жанна заснула и бредит во сне. Катерина шепотом ответила:
— О, как я рада, что это только бред! Ее слова прозвучали как пророчество.
И она вышла.
Как пророчество! Да, это было пророчеством — я-то знал. Я сел и горестно заплакал, предчувствуя, что нам суждено ее потерять. Очнувшись, Жанна вздрогнула, осмотрелась и, увидев меня в слезах, вскочила со стула и бросилась ко мне, полная жалости и сострадания. Положив руку мне на голову, она проговорила:
— Бедный мой мальчик! Что с тобой? Ну, подними голову и скажи мне.
Я вынужден был ей солгать. Хотя это и претило мне, но иного выхода у меня не было. Я схватил со стола какое-то старое письмо, написанное бог знает кем и бог знает о чем, и сказал, что оно только что получено от отца Фронта, который сообщает, что наше Волшебное дерево срубил какой-то негодяй и что…
Я не закончил. Она выхватила у меня письмо и принялась тщательно его рассматривать, вертя перед глазами и так и этак. Крупные слезы катились по ее щекам, и, громко всхлипывая, она проговорила:
— Какая жестокость, какая жестокость! Почему люди так бессердечны? Нет больше нашего милого Волшебного Бурлемонского бука! Как мы, дети, любили его! Покажи мне то место, где это написано.
И я, продолжая лгать, показал ей наугад мнимые роковые слова на мнимой роковой странице. А она, глядя на них сквозь слезы, говорила, что это противные, гадкие слова, написанные противными, гадкими буквами.
В это время чей-то громкий голос в коридоре возвестил:
— Гонец от его величества к ее превосходительству главнокомандующему французской армией с донесением!
Я знал, что ей было видение Волшебного дерева. Но когда? Сказать точно не могу. Несомненно, до того, как она просила короля воспользоваться ее услугами, утверждая, что ей осталось жить немного — всего лишь один год. В то время я не догадывался об этом, но сейчас твердо убежден, что именно тогда и явилось ей Волшебное дерево. He подлежит сомнению, оно сообщило ей приятную новость, иначе она не была бы такой жизнерадостной и веселой, как в эти последние дни. Предвестие о скорой кончине нисколько не испугало ее. Смерть для нее была сокращением срока изгнания, разрешением уйти на покой.
