Габи пригласила меня зайти, но я отказался. О чем говорить, мы вообще с ней мало разговаривали. Когда я бывал у Франка, она молча сидела с нами, улыбалась и сосала карамельки. Запас их у нее, кажется, никогда не иссякал.
— Ну как старик? — спросил я, показывая головой на второй этаж.
— Спит, — ответила она тихо, — ночь прошла хорошо. Можешь заглянуть к нему, Лотар. Он всегда тебе рад.
— Завтра загляну.
Франк был навеселе и даже что-то напевал, когда я вошел в «Липу». Увидев меня, он вскочил из-за столика и бросился ко мне с распростертыми объятиями:
— Лотар, давай подсаживайся, я угощаю!
Раз уж Франк не торчал у стойки, а сидел за столиком, значит, стряслось что-то необычайное. Он пододвинул мне свой пивной стакан, наполовину отпитый.
— Пей, Лотар. — Язык у Франка уже заплетался. — хватит горе мыкать.... Я получил место. Завтра приступаю... Завтра начнется новая жизнь!
Мне было не до веселья.
Потом Франк принялся угощать пивом всех, кто был у стойки, приговаривая:
— Лакай, народ! Завтра будет засуха!
У стойки стояло шестеро. Но откуда у Франка деньги? Может, фирма выдала ему аванс? Маловероятно, предприятия сейчас скупятся на авансы. Не то что в прежние времена, когда подбрасывали деньжат, чтобы приманить и удержать людей. Теперь до первой получки надо отработать недельку. Времена изменились, и это прежде всего замечаешь по тому, как люди относятся к деньгам.
Четко помню, как я постепенно опьянел, поднялся и, опершись на плечо Франка, стал внушать ему:
— Иди домой, Франк, ты пьян... Тебе завтра на работу, ты должен быть трезвым... Ведь за рулем сидеть... нельзя, чтоб в первый же день от тебя сивухой несло, выгонят сразу...
— Завидуешь? У меня есть работа, Лотар, понимаешь, после семи месяцев! Понимаешь, что это значить?
Он смотрел на меня выпученными глазами, пытался еще что-то говорить, но не мог разжать губ. Тогда он поднялся и, шатаясь, вышел из зала.
Паяц за стойкой удовлетворенно поглаживал ладонями себя по брюху и ухмылялся, глядя вслед Франку.
До чего ж он доволен собой, позавидовать можно.
Некоторое время я еще посидел в одиночестве за столиком, и даже подтрунивания расположившихся у стойки посетителей не развеселили меня. Я думал лишь об одном: у Франка есть работа, а я не у дел, болтаюсь никому не нужный.
Тут ко мне подкрался Осман и заговорщически прошептал:
— Увидишь, я выиграю в лотерею!
— Проваливай, чертов муфтий, — прошипел я.
Затем я расплатился и пошел домой.
Свернув на нашу улицу, носящую красивое название Мариенкефервег[3], я увидел Франка у дома старухи Пфайфер: он сидел на тротуаре, прислонившись к фонарному столбу. Когда я подошел к Франку, он уставился на меня снизу осоловелым взглядом и, тяжело ворочая языком, спросил:
— Шпионишь за мной?
— Ступай домой, я провожу тебя.
— Чего я там не видал, жена — и ни одного ребенка. А мой отец уже три года дожидается смерти. Но Габи вбила себе в башку, что он должен жить вечно, чтобы она могла за ним ухаживать. Ну и люди, Лотар, разве это люди...
Я сел рядом, прислонившись к ограде палисадника. Я не сомневался, что Пфайферша торчит в окне и подслушивает. Старуха не спала никогда.
— А почему бы Габи и не быть вечной сиделкой у твоего отца, при той пенсии, что он получает? Я бы тоже за своим ухаживал, и на работу ходить не надо было бы.
— Завидно, да?! Завидно?! — заорал Франк.
Он вскочил и пнул меня в ботинок. Я тоже поднялся, держась за фонарный столб. Меня тошнило.
— Что, не правда?! — опять заорал Франк. — Завидуешь...
У меня язык еле ворочался, и я лишь возразил:
— Скажешь, не так?.. Отец твой получает больше тыщи, а жрет от силы на тридцатку в месяц... Что, не правда?..
— Зато кашляет в день тыщу раз. Попробуй-ка сам покашляй... Позавидовал...
Франк поплелся домой. Он жил в сотне метров отсюда.
Я направился к своему дому, на другую сторону улицы. Надоело слушать хихиканье Пфайферши.
Хелен уже лежала в постели и читала какой-то толстый роман. У нее на тумбочке всегда была кипа книг, без книжки она не засыпала.
— Напился? — спросила она.
Я повернулся и пошел вниз, на кухню. Усевшись в углу за стол, я взял с полки шариковую ручку, листок бумаги и начал вычислять: отцу Франка должны платить по марке каждый раз, как он кашлянет; в день он может кашлянуть тысячу раз, за месяц — умножаем на тридцать. Выходит, что ему недоплачивают. Чепуха, тысячу раз в день он не кашлянет, самое большее двести — триста. Тридцать пять лет подряд он за гроши ежедневно и ежечасно вдыхал породную пыль на восьмисотметровой глубине под землей, пока его легкие не забетонировались. Вот так людей постепенно доводят до смерти, а перед концом дают пенсию и в утешение говорят: он умер от профессионального заболевания. Брат Франка не пожелал взять отца к себе, опасаясь, что его трое детей через кашель заразятся от деда чахоткой, а потом позавидовал, что отцовская пенсия досталась Франку. Но Франку не хотелось, чтобы его в чем-нибудь упрекали. В тот же день, когда он забрал к себе отца, он открыл в сберегательной кассе счет, на который поступала отцовская пенсия. Брат Франка ничего не знал об этом счете.
