После смерти моей матери мы с Франком потратили целых два дня, чтобы освободить ее квартиру в небольшом шахтерском домике от имущества: вывозили старую мебель и всевозможный хлам, который мать складывала на чердаке, — от пустых банок до изъеденных молью половиков, колченогих стульев и треснутых ночных горшков. Неужели ей доставляло радость сознание, что это имущество там сохранится?
Даже турки, жившие в этом квартале, — мать воспринимала их как божью кару, — отказались взять вещи, которые мы с Франком предложили им, чтобы облегчить себе перевозку.
На улице сверкнула молния. И вслед за ней, фейерверком, последовало еще несколько разрядов.
Грома, однако, не было слышно.
Пойду-ка завтра по отделам кадров, надоело выслушивать пустую болтовню на бирже труда. Скажу: хотите — берите меня, не хотите — не надо. Я, правда, по специальности каменщик, но способен на любую работу. Если потребуется, могу и торты печь...
— Простудишься здесь, — послышался за спиной голос жены.
Я даже не шевельнулся на шатком стуле, только подумал: «Господи, ну куда скрыться от собственного семейства, где можно побыть одному?»
— Будет работа, Лотар, обязательно будет, — сказала она. — Мы с голоду не умираем, я еще на службе. Забот у нас нет, разве что ты их придумываешь. Пойдем, — она тронула меня за плечо, — сыграем в канасту[4].
Я запер дверь в подвал снаружи, со стороны сада. Из-за живой изгороди, разделявшей наши участки, выглянул сосед.
— Долго гроза собиралась, — сказал он. — Отбушует и уймется, завтра будет хорошая погода.
Наконец послышались первые раскаты грома. Далеко-далеко.
— Надо надеяться, — ответил я соседу, которого, сам не зная почему, недолюбливал.
Из дома донеслись звуки пианино. Хелен, ждавшая меня у дверей террасы, сказала:
— Она сейчас кончит.
— Ладно уж, Хелен. Что вы со мной как с тяжелобольным обращаетесь! Чему суждено быть, того не миновать. Все лучше, чем мы насильно заставляли бы ее играть.
Я перетасовал колоду и раздал карты. По пятнадцать каждому.
— Что говорил Франк? — спросила жена.
— Сама понимаешь что. Конечно, счастлив, что опять работает.
— А что хотел от тебя Бальке?
— Предложил работу, — ответил я неохотно. Ее вопросы мне надоели.
— Ну а ты?
— Отказался. Даже не поинтересовался, что за работа.
— Бог с ним. Найдешь и без Бальке. Наверняка найдешь.
— Ну чего зря болтать, Хелен? Который месяц уже говорим об этом и только обманываем себя. Мне сорок пять, я никому больше не нужен, мужчины в моем возрасте бодливы, они не все терпеливо сносят, они перечат. Знаешь, когда-то давно один старик подручный сказал мне: вот помыкаешься года два без работы и видишь — ты перестал существовать для окружающих, на тебя уже смотрят просто как на бродячую собаку. Он это на себе испытал — в двадцатые годы пять лет был безработным. Теперь его уж могильные черви сожрали. Самосвал подал назад и опрокинул бетономешалку, беднягу и придавило. Вообще-то не его смена была, он сверхурочно вкалывал, никак не мог досыта наработаться: те пять лет у него в печенку въелись, не мог их забыть...
За окнами погромыхивало. Мне пришла хорошая карта: три джокера, значит, выложу три канасты, может, и одна чистая выйдет.
— И еще он говорил, — продолжал я, — что в черные дни надо заранее позаботиться о светлых. Не наоборот. Сам-то он ничего не скопил. Не успели беднягу закопать, как его старуха вышла замуж, за нашего тогдашнего десятника, был такой тощий и длинный как жердь... Вот что я хотел тебе сказать, Хелен, прости уж, если скучно было слушать.
— Ничуть не скучно, с удовольствием слушаю, давай рассказывай, под это хорошо играется.
— Завтра отправлюсь в город, буду стучать во все двери, буду втираться, набиваться... Ждать, пока биржа труда что-нибудь выудит, бесполезно.
Говорить жене о том, что на самом деле замыслил, я не стал.
Три канасты у меня действительно вышли.
Грозовой дождь, ливший много часов накануне, превратил стройплощадку в болото. Я шлепал, увязая в грязи по щиколотку и балансируя на проложенных по территории толстых досках.
Прораб, которого я отыскал в уже возведенном под крышу, но не отделанном здании, выразил сожаление:
— Ничего тебе не могу обещать. Сам знаешь, какие времена. Вот так-то... сколько ты уже без?
— Скоро восемь, — ответил я.
— Просто несчастье, — вздохнул он, — таких людей, как ты, гоняют словно бездомных собак, а тут лентяй на лентяе, гроша ломаного не стоят. Начинают кладку делать — все вкривь и вкось идет... Значит, тебе еще пять месяцев, и дадут пособие по безработице, все же кое-что.
— Утешение слабое. Еще дадут ли. Жена зарабатывает. Она служащая. Все зависит от усмотрения начальства, а каково это усмотрение, никто не знает.
— Да, трагедия... Служащая, говоришь? Вот бы кем надо было стать. Хорошо зарабатывает? — спросил он не из праздного любопытства.
— Две тысячи на руки, — ответил я. Мне было неловко говорить о жалованье Хелен.
