Тихий стук в дверь. Когда я отворила ее, Мира, прижав палец к губам, кивком велела мне следовать за ней. Я водрузила на плечи рюкзак. Мы обе оглядели коридор. Ни души. Ступая бесшумно, как кошки, мы прокрались до маленькой дверцы в конце коридора – мне пришлось снять рюкзак, чтобы протиснуться через нее, – и оказались на узкой лестнице с крошащимися ступеньками и сырыми стенами. Мы долго спускались вниз и добрались до какой-то подземной норы. Там была еще одна дверь. Когда Мира открыла ее, в нос мне ударил смрад нечистот – отвратительный, резкий. Мира достала из кармана передника свечу и одноразовую зажигалку. Поднеся огонь к фитилю, она прошептала:
– Молчите и старайтесь не шуметь.
Мы находились в туннеле с низким потолком, склизкими стенами и сырым земляным полом. Высота туннеля, пожалуй, не более шести футов[65]. Пол по этому мокрому вонючему проходу, наверно, был вынужден идти согнувшись в три погибели – невыносимое мучение для человека, у которого разбита голова. Задержав дыхание, я прикрыла рот рукой, нос зажала большим и указательным пальцами и последовала за свечой, которую несла Мира. Долгих тревожных пять минут мы шли до дальнего конца туннеля. Из стен сочилась влага, струйки разжиженной глины смешивались с насекомыми, червями и… о боже, нет… я охнула, увидев пробежавшую прямо передо мной крысу. Мира, ни капельки не напуганная внезапным появлением мерзкого грызуна, прижала палец к губам. А меня мучил страх. Неужели одно неверное движение или случайный удар по одной из хрупких перегородок, и весь туннель обвалится, похоронив нас заживо? Ужас, владевший мною, десятикратно усиливала мысль о том, что я подвергла опасности юную девушку, не старше четырнадцати лет, настояв на том, чтобы она повела меня тем же путем, каким вывела из гостиницы моего мужа.
Мы дошли до железной двери. Мира попыталась открыть ее, но дверь не поддалась. Тогда она громко постучала по ней костяшками своих тонких пальцев. Спустя мгновение дверь со скрипом отворилась. Маленькая рука пролезла в туннель и вытащила Миру в дверь. Потом та же рука снова появилась. Я взялась за нее и тут же оказалась по другую сторону ржавого дверного полотна, лицом к лицу с хозяином руки – мальчишкой лет пятнадцати, в чертах которого сквозили озорство и дерзость. Он что-то сказал Мире по-арабски. Она ответила, причем тоном, дававшим понять, что его наглая реплика не произвела на нее впечатления. Затем, перейдя на французский, она объяснила мне:
– Это Мухаммед. Он считает себя моим парнем. Но это не так. Он просит сто дирхамов за то, что открыл дверь и выведет вас на улицу. Я сказала, что он получит тридцать. Мы сошлись на пятидесяти. Половину заплатите ему сейчас, половину – на обратном пути.
Потом она что-то отрывисто бросила Мухаммеду. Тот напрягся, но через несколько секунд на его лице снова появилось лукавое выражение. Увидев это, Мира закатила глаза, а потом поднесла палец к его лицу и сказала что-то, прозвучавшее одновременно как предупреждение и как угроза.
– Я сказала ему, чтоб он не вздумал с вами шутки шутить – например, просить больше денег, – иначе будет держать ответ передо мной, – объяснила Мира. – Ну все, мне пора назад. Мухаммед будет ждать вас на улице сверху. Он проводит вас по туннелю до входа в отель. Оттуда вы поднимитесь на три лестничных пролета и окажетесь в коридоре, где находится ваш номер. Если кто-то обнаружит, что вы исчезли на несколько часов, пообещайте мне…
– Ни слова о том, что ты причастна к моему исчезновению. Клянусь.
–
– Даже не знаю, как тебя благодарить.
– Не нужно меня благодарить,
Кивнув и напоследок наградив Мухаммеда обжигающим взглядом, она отворила ржавую дверь и скрылась в подземелье.
Мухаммед жестом велел мне следовать за ним. Мы находились в каком-то подвале, над которым гремела музыка и раздавались ритмичные рубящие удары. Взглядом я выразила свое недоумение по поводу шума, и Мухаммед на примитивном французском объяснил:
–
