– Я ему написал. Точнее, надиктовал письмо, поскольку после нападения прошло всего два месяца. Объяснил, какая беда со мной приключилась из-за того, что я отвез его в Танжер. Я не просил ни денег, ни вознаграждения. Просто хотел, чтобы он знал о том, что произошло, что эти ублюдки сотворили со мной.
– Что ответил Пол?
Бен Хассан снова потянулся за вином, и я впервые заметила, что ему стоит немалых усилий взять бокал за ножку и что пальцы у него не столько толстые, сколько деформированные.
Он отпил большой глоток вина. Я видела, что он пытается сохранить самообладание, обуздать кипящий в нем гнев.
– Ответом Пола было… молчание. Через пару месяцев я отправил ему еще одно письмо. И несколько наших общих друзей-коллег из школы пытались сообщить ему про меня. И Фаиза – к ее чести, после того «инцидента» она отреклась от братьев и отца – неоднократно пыталась связаться с ним, умоляя его хотя бы написать мне… Но он упорно молчал.
– Ее братья и отец понесли наказание?
– Полиция арестовала всех троих. Но у папы имелись связи. Состоялся суд, на котором братья заявили, что набросились на меня после того, как я попытался пристать к одному из них. Поскольку дело было в 1980-х, суд принял заявление о гомосексуальных приставаниях в качестве реабилитирующего довода. Мы с ними достигли мирового соглашения во внесудебном порядке, они обязались выплатить мне сто тысяч дирхамов…
– Но это же чуть больше одиннадцати тысяч долларов.
– В ту пору на эти деньги можно было купить квартиру, что я и сделал. Купил квартиру, в которой сегодня вы будете ночевать.
– А что же ваши руки?
– Французский хирург сотворил чудо. Он реконструировал кисть, воссоединил некоторые нервные окончания, так что я снова обрел чувствительность. Но не полностью. Даже сегодня…
Бен Хассан достал из кармана пиджака зажигалку, щелкнул ею и поднес пламя к левому мизинцу – и даже не поморщился, когда огонь опалил кожу.
– Как видите, – продолжил он, – онемение остается. И держать в руке кисть, даже после десяти операций и физиотерапии… в общем, что тут говорить… с живописью пришлось расстаться. Те картины, что вы видели в моей квартире…
– Даже не знаю, что сказать. Ужасно все это.
– Ужасно. Однако в китайской каллиграфии символ, обозначающий «кризис», подразумевает два понятия: опасность и возможность. У меня после нападения на мои руки появилась возможность стать – как бы это выразиться? – посредником. Тем, кто пускает в ход свое влияние, дает взятки, изготавливает фальшивые документы, улаживает конфликты.
У меня на языке вертелся вопрос, который я не осмеливалась задать. Но Бен Хассан сам заговорил об этом:
– Вам, наверно, хочется узнать, что стало с отцом и братьями Фаизы после того, как они купили мне квартиру. Фанза, как я уже сказал, от них отреклась. Она регулярно навещала меня в больнице, позаботилась о том, чтобы друзья сделали косметический ремонт в моей квартире. Не скажу, чтобы мы когда-то были друзьями. Фаиза – озлобленная, разочарованная в жизни женщина. Потеря Пола явилась для нее тяжким ударом, от которого она так и не оправилась, тем более что следующим мужчиной в ее жизни стал биржевой маклер, который, по моему мнению, был Не Самый Умный Принц, хотя в гольф играл неплохо. Она пыталась играть роль достопочтенной супруги глупца, пусть тот и неплохо зарабатывал. К тому времени, когда Самира достигла подросткового возраста, мать с дочерью уже не очень ладили, отношения между ними были сродни тем, что показывают в каком-нибудь плохом фильме с участием Джоан Кроуфорд[104] – все геи, даже в Северной Африке, любят Джоан Кроуфорд. Потом биржевик потерял все, в том числе дом, который они называли своим. Несколько месяцев Самира жила у меня в гостевой комнате, затем на время уехала во Францию, но, не имея
