Я заверила его, что звонок местный, и быстро набрала телефон гостиницы. Объяснила, что мне нужен номер до четырех часов утра.
– Нет проблем.
Пять минут спустя я уже была в гостинице. Почему так много задрипанных заведений величают себя «Особенными»? За стойкой регистрации сидел пожилой мужчина в лоснящемся костюме. Я заплатила наличными, попросив разбудить меня в четыре утра и вызвать такси ровно на половину пятого.
– Все будет сделано, – пообещал он.
– Только не забудьте громко постучать в мою дверь в четыре часа утра. Я на вас надеюсь.
Номер был совсем простенький. Мебель зачуханная, только самое необходимое. Неудобная двуспальная кровать, жесткие застиранные простыни, покрывало с цветочным узором. Раковина, туалет, крошечная душевая кабинка со слабым напором воды. Я разделась, почистила зубы, затем нанесла на лицо чудо-крем. Вспомнив, что через пять часов я снова буду на ногах, я обругала себя за то, что днем не нашла книжного магазина, где можно было бы выбрать что-нибудь на полках англоязычной литературы.
Потом в голове стали тесниться всякие мысли, одна за другой. Как Пол отреагирует на мое прибытие в Уарзазат? Как он отнесется к тому, что мне все известно про Бен Хассана и что нам надо придумать, как незаметно покинуть Марокко? Кажется, я читала где-то, что марокканские власти закрыли границу с Алжиром после страшной кровопролитной гражданской войны 1990-х годов. Сможем ли мы, не имея визы, пробраться в Мавританию по американским паспортам? Действительно ли Бен Хассан послал своих людей наблюдать за портом в Танжере?
Но все эти резонные вопросы заслонили воспоминания об отце. Мне было восемнадцать, я только что приехала в Университет штата Миннесота. Во второй день учебы отец позвонил мне из Лас-Вегаса (откуда ж еще?!) и сообщил, что ему улыбнулась удача и он наконец-то нашел достойную работу, о которой мечтал.
– Отличная новость, детка, – сказал он. – Я только что с важного собеседования по поводу места начальника в руководстве казино. Вице-президент по кадровым вопросам во «Дворце Цезаря»[106]. Мужик, проводивший собеседование, сказал, что я на голову выше всех остальных кандидатов. Так что, сдается мне, скоро мы с твоей мамой будем распевать «Да здравствует Лас-Вегас»[107]. Как только мой Джон Хэнкок [108] будет стоять на договоре о найме, я сразу же на Рождество организую нам поездку на Гавайи, которую я много лет обещал тебе и маме.
– Спешки никакой нет, папа. Гавайи никогда не возглавляли список моих приоритетов.
– Если захочешь в следующем семестре перевестись в Колумбию[109]…
– Папа, в Миннесоте мне предложили полную стипендию.
– Ты меня без ножа режешь, Робин. Моя малышка достойна учиться в любом университете Лиги плюща, а ей пришлось согласиться на заштатный вуз, потому что ее непутевый папаша не в состоянии оплатить ее обучение.
– Не думай об этом. Ты замечательный отец.
– Я не заслуживаю твоей доброты.
Связь прервалась. Поскольку этот разговор имел место в 1993 году, до эры мобильных телефонов, я не могла узнать, с какого номера звонил отец. А сам он так и не перезвонил, хотя я целый час ждала у телефона в общежитии, надеясь, что нам с отцом удастся договорить.
Ждала я тщетно.
Мне позвонили лишь в шесть часов утра. Это была мама. И голос у нее был до того глухой, что я с трудом разобрала слова:
– Вчера вечером умер твой отец.
Помнится, меня обволокла звенящая тишина, в которой потонули даже все периферийные шумы.
– У него случился сердечный приступ после того, как он проиграл в кости пять тысяч.
Это ей сообщила полиция Лас-Вегаса. Отец всю ночь выигрывал, а потом поставил все фишки на один бросок. И проиграл. На этот раз он не перенес удара собственного самовредительства, который оказался слишком тяжелым даже для его психики. Сердце отца не выдержало, и он умер. С тех пор я сотни, тысячи раз и так и этак прокручивала в голове ту картину, сложившуюся в моем воображении из тех кратких подробностей, которые сердито поведала мне мама. Меня захлестнуло горе – казалось, я теперь одна в целом свете, – которое отчасти подпитывал упрек, еще долгие месяцы, годы непрерывно звучавший у меня в ушах; надрывный вопль души, который, если честно, никогда не затихал:
