Вода по-прежнему прибывала. Я уже прижимался спиной к подножию каменной стены. Но я больше не боялся утонуть. Я не хотел оставаться в живых без Кенни, зная, что это я отправил его на смерть в ледяной воде.
Тут мне на память пришло ещё кое-что. Ещё одна история. Тоже грустная. В ней маленькая девочка продаёт на улице спички. Надо же, бывают такие бедные люди, что им приходится торговать спичками. Девочке так холодно и так одиноко, что она начинает жечь спички одну за одной, от света их пламени ей становится немножко легче.
Почему у меня в голове всплыла именно эта история? Кончается-то она плохо…
Спички.
ЗАЖИГАЛКА!
У меня с собой была старая мамина зажигалка. Она лежала во внутреннем кармане куртки. Я пошарил там онемевшими пальцами. И нашёл её. Дважды крутанул большим пальцем колёсико, но только высек искры. На третий раз зажигалка загорелась. Золотисто-голубое газовое пламя засияло ярче солнца — в жизни не видел ничего красивее. Я сунул замёрзшие пальцы чуть ли не в самый огонь, и они стали жадно впитывать тепло. Потом я взял зажигалку согревшимися пальцами и подставил пламени пальцы другой руки.
— Давай, Тина, постарайся согреться, — сказал я собачке.
Но она едва взглянула на меня и бессильно уронила голову.
Через минуту металл на верхнем конце зажигалки нагрелся так, что её стало невозможно держать. Я отпустил пластмассовый рычажок.
И мир тут же погрузился в черноту. Сделался чернее, чем был раньше. И этой черноты я испугался не меньше, чем до того — холода и прибывающей воды. Я снова щёлкнул зажигалкой, и её пламя подарило мне ещё пару минут жизни. На третий раз мне показалось, что огонёк зажигалки стал тоньше и бледнее. Погасив его, я засунул горячую зажигалку между свитером и футболкой. Это был восторг. Несколько секунд восторга.
В четвёртый раз пламя горело меньше минуты. Потом оно погасло, всё вокруг поглотила тьма, и меня оставила последняя надежда.
Было утро. Свет заливал ущелье. Бледно-голубой, расчерченный золотистыми полосами, похожими на лучи солнца, каким его рисуют маленькие дети. Каменное ущелье раскрылось, как створки морской раковины, как книга. Или как когда у тебя в руках бабочка, и ты зовёшь подругу, свою темноволосую подругу, и она подходит, и ты раскрываешь ладони. И бабочка — ничего особенного, обыкновенная капустница — расправляет крылья, потом встряхивает ими, чтобы убедиться, что в них ещё осталась сила, и взлетает в золотисто-голубой воздух. А я лежал на спине, глядя на рыхлые белые линии в небе. И вспоминал рассказы отца о том, что, когда он был маленьким, а тогда ещё не появился интернет и днём по телику вообще ничего не показывали, они с друзьями так же часами рассматривали эти белые самолётные следы в бескрайней синеве летнего неба, как сейчас мы с Кенни смотрим телик. Кенни тоже был тут. Это было хорошо. Я его не видел, но он точно был тут. И Сара тоже. Я знал, что стоит только повернуть голову, как я сразу её увижу. Я протянул в сторону руку, чтобы коснуться руки Сары или Кенни, но нащупал только сено, на котором мы лежали. Сено на поле рядом с рощей, в которой живут барсуки.
А потом я услышал невероятную, самозабвенную песню жаворонка. Я вгляделся туда, откуда лился свет, и увидел маленькую, устремившуюся ввысь птицу. Её полет был не похож на лёгкое, беззаботное порханье ласточек и стрижей. Жаворонок летел с усилием, как будто держался в воздухе только напряжением воли. Песня и полёт стоили ему огромного труда. Но при этом он был красив. А потом жаворонок взлетел так высоко, что оказался за пределами земного притяжения, и тогда лететь ему стало совсем легко. Наконец он поднялся на такую высоту, откуда его песня уже до меня не долетала. И хотя я изо всех сил пытался не моргать, потому что хотел бесконечно долго следить за крошечной точкой в синеве и боялся, моргнув, потерять её из виду, в конце концов мои глаза на мгновение закрылись и открылись уже не в синее и золотое, а в черноту.
А потом я понял, что этот жаворонок — не жаворонок, а душа и что теперь я один, а прекрасное создание покинуло этот мир.
— Слушай меня, Ники. Ты меня слышишь? Посмотри на меня.
По ущелью метались лучи света. Как прожектора во время войны.
Это был мужчина. В жёлтой каске. На каске был фонарик. Я всегда хотел такой. У мужчины были усы. Кто вообще в наше время носит усы?
Я его не понимал.
— Кенни, — сказал я.
— Кенни? — переспросил мужчина. — Это твой брат?
— Да.
— С ним всё в порядке.
Вокруг были другие люди. Мужчины и одна женщина. На них на всех были жёлтые каски с фонариками и одежда из чего-то шершавого. Они все занимались мной.
— На счёт три, — сказал кто-то.
— Раз, два…
И дикая боль, ужаснейшая на свете. Меня подняли и на что-то положили. Потом завернули в фольгу.
— Ты — самая большая в мире индейка, — сказал кто-то.
— Где Кенни? — спросил я.
— Он тебя ждёт.
— Он что, умер?
— Да ты что, парень! Он в больнице. С переохлаждением. Но неплохо себя чувствует. Прямо сейчас, думаю, смотрит телик.
